При этом он понемножку отхлебывал вино, сладко причмокивая и смакуя каждую каплю.

Норберту же адвокат наливал так усердно, что его стакан был постоянно полон.

Юноша быстро пьянел.

Доман уже называл гостя монсеньером и просил его покровительства, не скупясь на самую грубую лесть.

Норберт почувствовал непреодолимую потребность поделиться своим горем с этим случайным попутчиком, который оказался таким умным и любезным собеседником.

Молодой человек говорил долго, подробно и откровенно, как на исповеди.

Откуда было ему знать, что он исповедуется перед Иудой Искариотом?

Адвокат не перебивал его, только поддакивал, поощряя свою жертву на дальнейшие откровения:

— О, это просто ужасно!… Несчастный юноша!… Как я вам сочувствую!… Да, да, вы совершенно правы!… Боже мой, кто бы мог подумать!…

Доман жадно впитывал сбивчивые речи Норберта и сокрушенно покачивал головой. Так ведет себя корыстолюбивый врач, внушая больному, что его состояние опасно, и тем самым повышая свой гонорар.

Наконец гость замолчал. И тогда адвокат нанес ему точно рассчитанный удар:

— Несмотря на мое беспредельное уважение к герцогу де Шандосу, я посоветовал бы ему не навязывать свои личные взгляды вашей светлости.

— Навязывать?… Мне?… Да ведь я и рожден только для того, чтобы выполнить план отца!… Вся моя жизнь расписана наперед, по дням и часам, еще до того, как я появился на свет!… И, самое страшное, — я ничего не могу изменить!…

— Неужели?

— Я должен покориться отцу, как делал это всегда. Или…

— Или?… — с надеждой переспросил Доман, чувствуя, что рыба клюет.

— Или мне придется покончить с собой.

— Зачем же, господин маркиз? — произнес адвокат с дьявольской усмешкой.

— Чтобы освободиться!

— Вы уверены, что этого невозможно добиться иначе?

— Ты не знаешь моего отца, старик…

— Ваша светлость, вы еще так молоды! У вас впереди — долгая жизнь. Живите и будьте счастливы!

— Да, долгая, очень долгая… Только не жизнь, а кабала!… Отец еще не стар и может прожить долго… А ты мне тут болтаешь о счастье!… Прощай. Мне пора.

Норберт начал поднимать с кресла свое тело, ставшее почему-то тяжелым и непослушным. Но месье Доман, сбросив на мгновение маску почтительности, остановил его:

— А вы не живите с герцогом.

— Что?!

— Живите отдельно.

— Где?… Как?… У меня нет денег!

— Они у вас есть.

— Отец не дал мне еще и медяка! Монлуи, сын крестьянина, богаче меня. Он угощал меня кофе. Меня, потомка герцогов де Шандосов!

— Повторяю, ваша светлость: деньги у вас есть. Только потерпите немного. Когда станете совершеннолетним, то сможете потребовать у герцога приданое вашей матери. Его вам хватит надолго.

Норберт остолбенел. Он впервые слышал, что у матери были деньги и что они могут принадлежать ему!

Новость нужно было обдумать.

После нескольких минут молчания юноша произнес:

— И все-таки это — не выход из положения.

— Почему?

— Я так воспитан, что никогда не смогу предъявить отцу какие бы то ни было требования.

— Да, конечно… Я вас вполне понимаю, господин маркиз. Герцог де Шандос в гневе ужасен. Но вам нет нужды говорить с ним об этом.

— Кто же это сделает вместо меня?

— Я.

— Ты? А кто ты такой? Герцог тебя и слушать не станет!

— Я — адвокат, ваша светлость. И умею заставить себя слушать. Это — моя профессия.

— Как же ты это сделаешь?

— О, это очень просто. Вы, монсеньер, напишете мне доверенность и заверите ее у нотариуса. Тогда я стану вашим поверенным и буду официально представлять ваши интересы. Это очень удобно, господин маркиз, особенно в делах между родственниками. Так что все образуется, подождите только вашего совершеннолетия.

— Я не могу больше ждать!

— А вы попробуйте.

— Я уже сказал, что покончу с собой, если не смогу сейчас же освободиться из-под власти отца!

— В таком случае я укажу вам другой способ. Пока вы несовершеннолетний, закон требует, чтобы у вас был опекун. Но это не обязательно отец. Обратитесь в суд, чтобы вам назначили другого, более соответствующего вашим желаниям. Такие дела рассматриваются в суде чуть ли не каждый день, так что нет ничего более банального, особенно среди аристократии.