– Этим занимается Валдис. У него сегодня выходной. У Иманта на работе строго, отгулы только за свой счет. Мы и так каждую копейку считаем, Валдис на пенсию вышел и продолжает работать, но это же гроши.

– А Алоиз? Он знает о несчастье? Приедет на похороны?

– Не знаю.

– То есть как?

– Он сейчас в Финляндии. Звонить дорого, мы не можем себе позволить. Если только он сам позвонит…

Из квартиры Вазнисов Коротков уходил с камнем на сердце. Эта семья не была похожа ни на одну семью, которую он знал. Жадные? Скупые? Или просто привыкли экономить, потому что никогда не было особого достатка? От Инги он узнал, что пока родственники первой жены Валдиса еще были в Москве, они постоянно подбрасывали деньжат «на детей Сонечки». Скоропалительная повторная женитьба Валдиса оскорбила их чувства, и общаться с Валдисом они перестали, деньги переводили по почте. Но родственники эти уже давно за границей, они уехали еще в восемьдесят втором году. Ну хорошо, бедность бедностью, но должны же быть какие-то человеческие чувства! Не сказать родному брату о том, что трагически погибла его младшая сестра, только лишь потому, что международные звонки стоят дорого? Это не укладывалось в голове. Какие они, эти Вазнисы? Скупые на проявления эмоций? Или просто холодные и бездушные? Во всяком случае, про Алину говорили именно это. И ее мачеха, и ее коллеги по «Сириусу» были единодушны: вежливая и холодная. Внешне доброжелательная, но равнодушная, скрытная и жестокая.

Несомненно, Инге было обидно, что Имант остался ни с чем. Имант – ее единственная отдушина в этом чужом городе, в чужой культуре, в чужой стране. Бесправная домработница, которую лишили возможности родить собственного ребенка, но вынуждали регулярно исполнять супружеский долг, нашла утешение в молодом парне, всего на несколько лет моложе себя. Близкие отношения между мачехой и пасынком, так же, как и между отчимом и падчерицей, не являются редкостью, совсем наоборот. Просто говорить об этом не принято, да и пишут мало. Дело обычное. Мог ли Имант убить собственную сестру ради бриллиантов? Мог. А если Харитонов действительно принес деньги, то, кроме драгоценностей, убийце «обвалилось» еще и шесть с лишним тысяч долларов. А Инга? Могла ли она сделать это ради единственного близкого ей человека? И она могла.

Коротков слишком давно работал в уголовном розыске, чтобы доверять суждениям типа: он не мог этого сделать, он не такой человек. На вопрос «мог или не мог» он всегда отвечал с точки зрения физических кондиций подозреваемого. Толстый человек не мог пролезть в форточку. Человек маленького роста не мог нанести высокому человеку удар по голове сверху, если не стоял при этом на табуретке. Человек не мог совершить наезд, если он даже не знает, как завести машину. Все остальные рассуждения, опирающиеся на оценки характера и психики, он отбрасывал. Юрий хорошо знал, что человек может все. В самом буквальном смысле этого слова. И самые добрые и мягкие могут озвереть. И самые жестокие и агрессивные могут проявить жалость и сентиментальность. Все бывает на этом свете.

А что касается алиби, то Валдис Вазнис в ночь с 15 на 16 сентября, когда была убита его дочь Алина, находился на работе. Выйдя на пенсию, он подрабатывал вахтером «сутки через трое», заступил в шесть вечера в пятницу и сменился в шесть вечера в субботу. Инга и Имант были дома вдвоем. Замечательное алиби, мечта сыщика! Классика детективного жанра, черт его дери.

Из автомата у метро Коротков позвонил Насте.

– Аська, только не убивай меня сразу, я тебе еще двух подозреваемых несу.

– С мотивом?

– И с мотивом, и с возможностями, и без хорошего алиби. Они составляют алиби друг другу, но они оба заинтересованы. Мне возвращаться в контору или заняться Семенцовой?

– Если можешь, приезжай сюда, расскажешь мне все подробно. Потом займешься Семенцовой, а я пока думать буду.

Коротков вышел из телефонной будки и только тут понял, как сильно проголодался. Он огляделся и заметил неподалеку киоск, торгующий горячими сосисками. Взяв три сосиски с сомнительным на вид салатом из помидоров и огурцов, он запил это гастрономическое великолепие бутылкой пепси, сел в машину и поехал на Петровку.

Наконец-то жизнь улыбнулась ей. Наконец-то нашелся человек, которому она не была безразлична, которому было интересно не только то, какая она снаружи, но и что у нее внутри. Андрей Смулов.

Она сразу, с первого же момента, поняла, что режиссер влюбился в нее, но в этом не было ничего необычного. В нее и раньше влюблялись точно так же, с первой встречи. Необычным было другое – он вел с ней долгие разговоры, внимательно слушал, а потом снова и снова спрашивал, и снова слушал…

– А что ты думаешь о…?

– А почему тебе нравится…?

– А почему не нравится…?

– Тебе бывает грустно, когда…?

– Ты видишь цветные сны?

И так до бесконечности.

Алина была признательна Смулову. Он был терпелив, и когда на съемочной площадке что-то не получалось, никогда не ругал ее, не злился, а объявлял перерыв, отводил ее в сторонку и, пытливо заглядывая в глаза, спрашивал: почему? Почему ты не можешь сделать так, как нужно? Что тебе мешает? Тебе это что-то напоминает? Что-то неприятное? Расскажи мне, говорил он, и давай попробуем вместе справиться с этим. Не держи в себе, не таись, затаенное страдание разъедает твою душу и мешает тебе играть, выплесни его наружу, раскройся.

Ей было уже двадцать два года, и она превратилась в форменную неврастеничку. Псих появлялся в ее жизни с ужасающей регулярностью вот уже шестнадцать лет. Он стал частью ее жизни, а жизнь стала кошмаром. Иногда она пыталась заставить себя пойти в милицию и заявить на него, но мысль о том, что придется перед чужими, не отличающимися деликатностью мужчинами рассказывать все с самого начала, повторять те мерзкие слова, которые Псих говорил ей, повергала ее в ужас. Алина была уверена, что сама во всем виновата, и именно это ей и скажут в милиции. Она нечистая. Она порочная и испорченная. Она терпела это шестнадцать лет? Так ей и надо. Рассказать им, как она, не вынеся напряженного ожидания неизбежной встречи, сама выходила в скверик, чтобы ЭТО уже скорее случилось? Разве они поймут? Они выставят ее на позор и посмешище.