Он заставлял сиделок читать ему все газетные статьи о взрыве в посольстве, переживая по очереди недоверие, затем отчаяние и, наконец, гнев. Гнев был особенно целителен, потому что давал силы бороться с болью, мириться с последствиями операций, следовавших одна за другой, выдерживать продолжительные курсы физиотерапии.

Получив официальное увольнение из морской пехоты, он решил избавиться от короткой военной стрижки и отрастить волосы. Медсестру, приходившую брить его каждое утро, уговорил оставить ему усы. От глазного протеза Тревор отказался.

— Мне кажется, так будет… более стильно, — заявила одна из медсестер, столпившихся возле его постели, когда доктор надевал ему черную повязку на глаз. Половина женского медперсонала была влюблена в своего пациента, и многочисленные увечья не отпугнули их от его мускулистого тела. Медсестры горячо восхищались его грубоватым красивым лицом, длинными руками и ногами, широким торсом и узкими бедрами.

— Эта повязка сочетается с вашими вьющимися черными волосами.

— Когда выйдете отсюда, придется вам палкой от девушек отбиваться.

— Тростью, вы хотели сказать, — ответил Тревор, рассматривая повязку в маленьком зеркале, кем-то ему одолженном.

— Не сдавайтесь, — ободряюще произнес доктор, — мы ведь только начали.

О смене времен года он узнавал лишь по изменяющемуся пейзажу за окном госпиталя. Дни были похожи один на другой, как близнецы. Он держал на прикроватной тумбочке календарь и каждый день вычеркивал по одной цифре, отслеживая таким образом ход времени.

Однажды санитар, который время от времени приходил к Тревору после смены, чтобы сыграть с ним в покер, положил на стул рядом с кроватью вещевой мешок.

— Это еще что такое?

Все вещи, которые смогли извлечь из твоей комнаты в посольстве в Каире, — пояснил санитар. — Твой отец решил, что ты захочешь взглянуть — вдруг сочтешь что-то достойным внимания?

Ничего стоящего в мешке не было, но одна вещица действительно привлекла внимание молодого человека.

— Передай мне ту металлическую коробку, пожалуйста.

Это была ничем не примечательная зеленая жестяная коробка с крышкой на шарнире и кодовым замком, состоящим всего из одной цифры. Каким-то чудом он вспомнил эту цифру и сумел открыть коробку.

— Что там? — поинтересовался санитар, с любопытством заглядывая Тревору через плечо. — Похоже на стопку писем.

Молодой человек почувствовал, как ему сдавило грудь. Он едва нашел в себе силы ответить:

— Да, так и есть.

Он совсем забыл о них, но сейчас события того далекого вечера всплыли в его памяти с кристальной ясностью.

— Привет, Ловелас!

— Здорово, Страуд! Чем могу быть полезен?

— Помнишь ту металлическую коробку, в которой ты хранишь деньги для игры в покер?

— Ну да, а что?

— Не станешь возражать, если я положу туда вот это для сохранности? — спросил Страуд, смущенно показывая ему стопку писем, перехваченных резинкой.

— Хмм. Это послания от жены, из-за которой ты ведешь монашеский образ жизни?

— Да, — подтвердил Страуд.

— Вот уж не думал, что она умеет писать.

— Что?

— Я всегда считал, что ангелы далеки от подобных мирских занятий, — поддразнил Тревор, награждая друга тычком под ребра.

— Тебя только не хватало! Парни и так подтрунивают надо мной за то, что храню письма, но мне нравится перечитывать их по нескольку раз.

— Сентиментальные небось? — В зеленых глазах Тревора плясали озорные искорки.

— Нет, просто личные. Так что насчет коробки?

— Да, конечно, пользуйся. Захочешь открыть ее — набери на кодовом замке цифру четыре.

— Четыре? Спасибо, Ловелас!

Он схватил Страуда, уже повернувшегося, чтобы уйти, за рукав.

— Точно не сентиментальные?

Ричард усмехнулся:

— Ну, если только самую малость.

Потом они пошли выпить пива, и Тревор начисто позабыл о письмах жены Страуда. И не вспоминал о них вплоть до нынешнего момента.

Он открыл крышку, чувствуя себя так же неловко, как если бы подсматривал в окно спальни, как его приятель занимается любовью с женой.

— Выброси все остальные вещи, — раздраженно произнес он.

— А коробку с письмами оставишь себе? — уточнил санитар.