Зибров слез с мотоцикла.

— Понятых пустите, дайте пройти. Товарищ Прудкин.

— Геннадий Палыч, я ни при чем. — Прудкин поправил волосы, оглядывая меня и Васильченко. Было видно, что пальцы его дрожат. — Я только подошел. Тут же — к вам.

— Трогали чемодан?

— Не трогал я ничего.

Мы вошли в дверь, ведущую под эстраду. Все вокруг было захламлено. Валялись обрывки газет, окурки, старые ящики, битый кирпич, пустые бутылки.

Зибров остановился. Направил фонарик в угол.

Я увидел добротный черный чемодан, прикрытый старой газетой.

— Кто его открывал? — сказал Зибров. — Ты?

— Я, — Голубев откровенно держался за стену.

— Ну и порядок, — Зибров посторонился. — Штраф по этому помещению плачет.

— Я и хотел убрать, — сказал Прудкин. — Леша, еще раз напьешься, просто морду набью. И выгоню к черту.

— Лллеонтий Сссавельич... Я ж потому и сегодня... — Голубев еле держался на ногах. — Я и полез...

— Дай лучше свет.

Голубев включил тусклую лампочку. Зибров передал мне фонарик. Достал платок, обмотал руку, присел. Взялся рукой в платке за край чемодана. Открыл. В чемодане лежала рация — точно такая же, как та, которую мы достали из-под валуна на озере. Рядом, в углу, были сложены микробатареи. Вид у них был необычный — плоские, гнущиеся, как бумага. Я вгляделся — кажется, батареи были использованными.

— Давно это здесь лежит? — Зибров повернулся к Прудкину.

— Геннадий Палыч, откуда я знаю.

— Может, с зимы лежало?

— Алексея попросил — убери хлам под эстрадой. Сезон открывается, Первое мая, неудобно.

— Голубев, трогали здесь что-нибудь?

— Геннадий Палыч, ничего не трогал. Чес-слово.

— А крышку?

— Полез утром, разобрать хотел. Хотел от двери начать. Потом подумал — начну с угла. Откинул пару кирпичей — чемодан. Новый.

— Вот что. Оба, Прудкин и Голубев. Не распространяйтесь. Понятно? Распространитесь — строго взыщу. Прошу это запомнить. Хотя думаю — здесь обычная спекуляция.

— Слушаюсь, Геннадий Палыч, — Прудкин затянул галстук. — Я — всегда. Вы знаете.

— Напишите подробное объяснение. Оба. На мое имя. Сегодня чтобы сдать. Давайте не тяните. Что, у вас не запирается все это хозяйство? Замок пальцем можно открыть.

— А что брать? Кирпичи? — сказал Прудкин.

Васильченко присел, разравнивая место перед чемоданом скомканной газетой.

— Знаешь, думаю — Прудкин здесь ни при чем. Во-первых, его в эти дни не было в поселке. А чемодан этот — явная липа.

— Но ведь его не было как раз в то утро, когда кто-то вышел в эфир у Янтарного. И у Щучьего.

— Посмотри. Насчет приставки теперь все объясняется. У него две рации. А приставка одна. Если она сужает полосу на выходе до такой степени, что бессильны наши пеленгаторы, — такая штучка должна быть очень дорогой.

— Пожалуй.

— Поэтому он и снял ее с той рации. На озере. И прячет где-то у себя.

Терехов.

Подошел к парапету, смотрит на море. Я вдруг подумал — все оформление к летнему сезону наверняка делал один Терехов. Конечно.

И афиши у летней эстрады расписывал тоже он.

Эстрада — чемодан — афиши.

Подошла Саша. Что-то сказала Терехову. Улыбнулась. Терехов кивнул в ответ, пошел дальше. Саша двинулась ко мне.

— Привет.

— Привет.

Саша садится рядом.

— Какой день!

— День прекрасный.

— Володя, с Рыбачьего пришел швербот. Для нас есть два места. По знакомству. Поедем кататься?

— Мне как раз их предлагали.

Саша молчит. Наконец говорит:

— Ну и глупо.

Засвистела что-то. Положила сумку на лавку. Делает вид, что смотрит на идущих мимо.

— У вас, Володя, странная манера. Всегда изображать из себя занятого.

Я подумал — эта моя манера действительно не очень приятна.

— Хорошо, пойдем на шверботе. Только нужно взять поесть. Кто берет — я или вы?

— Мама мне надавала всего. Даже домашнее пиво. Целый бидон.

— Живем.

— Видите Вячеслава Константиновича? Если хотите поговорить — он идет сюда.

Мы встали.

Я хорошо видел — улыбка Терехова фальшивая. В ней была все та же неприязнь.

— Вы, кажется, тот самый молодой человек, за которого некоторые так активно просят?

Он разглядывал меня, будто изучал.

— Вячеслав Константинович, Володя очень любит живопись. Он хотел бы посмотреть ваши работы.

— Что ж. Право, не знаю.

— Живопись я на самом деле люблю, — сказал я.

Я по-прежнему чувствовал неприязнь, которая исходила от него.

— Если вы так желаете — милости прошу. Через неделю. В понедельник, скажем. Утром.