— КХМ!

Мы вздрагивали, а заснувший было Део, просыпался.

Речь Тони была истинно научной. Он то и дело говорил «не могу не заметить» и «как мне представляется». Однако из-за частого повторения этих фраз не всегда удавалось понять, что именно не может не заметить Тони.

Для людей, интересующихся сведениями о карантине в зоопарке и способах усыпления животных, его информация была бесценной. Но для студентов, знавших язык не так, чтобы очень, лекции Тони были болотом, в котором они «плавали». Родриго же и вовсе тонул. Не понимая, о чем, собственно, речь, он подобно лектору, начинал задумчиво смотреть в потолок, видимо, пытаясь найти там ответы на свои вопросы.

В какое-то утро вместо Тони за кафедру встал Джон Хартли.

Он был таким большим, что все вокруг сразу стало маленьким. Лекторий сократился до размеров школьного класса. Даррелл не зря называл Джона «Долговязым».

Он действительно походил на какой-то долгий вяз, вырастающий из кафедры. В ходе лекции его руки-ветви непрестанно двигались и гнулись будто бы под напором ветра. Иногда они отделялись от тела и летали, взмахивая пальцами, над залом. Не сходя с кафедры, Джон мог дотянуться до любого поместья на острове, а, может быть, даже до Франции.

Рукава пиджака едва прикрывали локти Джона, да и любой пиджак ему был бы, наверное, короток.

Продолговатое лицо Джона было вытесано уверенными взмахами топора и, скорее всего, из березы. Черты лица были строги, но душевны. Глаза, несомненно, выполненные из драгоценного сапфира, разливали вокруг литры или даже тонны добра. Не даром фамилия Хартли на русском означает «сердечный».

Хотя пиджак Хартли был короток, он все же сидел на своем обладателе фасонисто. С форсом сидел. Пуговицы блестели, как золотые червонцы. Из кармана треугольничком торчал белейший платок, в который бы никто и никогда не решился сморкаться.

На шее Хартли, словно пламенный язык, болтался такой же фирменный галстук зоопарка как и у Тони. Но Джону больше подошла бы бабочка.

Хотя Джон занимал одну должность, она была удивительнее обоих постов Тони. Она называлась: «Личный помощник Джеральда Даррелла». Вряд ли кто-нибудь еще в мире занимает похожий пост. Конечно, Джона можно было бы назвать «секретарем». Но это официальное слово не отражало бы главного качества Хартли — душевности. Ведь всем известно, что у секретарей нет души.

Сердце у Джона было горячим. Но если на него случалось попасть искре вдохновения, становилось пламенным. А искры вдохновения появлялись у Джона часто.

В такие мгновенья он выскакивал из-за кафедры и подбегая к какому-нибудь студенту, склонялся и смотрел прямо ему в глаза.

— Со всего острова растения выкорчевали и новые посадили. Представляешь, со всего острова! Веришь?

— Верю, — говорил студент, отодвигаясь. — Верю, верю.

— Крыс уничтожили. Численность редких видов сразу в гору пошла! Представляете!

— Представляем, представляем. Только вы не волнуйтесь.

Но Джон не мог оставаться спокойным.

— Вот так мы возродили на острове Круглом его исконную флору и фауну! Делайте, как мы! Возрождайте уничтоженную флору! Восстанавливайте фауну!

— Хорошо, хорошо, будем восстанавливать.

Джон рассказывал о работе сотрудников зоопарка на островах Маврикий, Мадагаскар. От него мы узнали об удивительной науке рекриации, которая помогает восстановить уничтоженную природу острова, области или даже государства.

Образные жесты, которыми Джон сопровождал свою лекцию, помогали понять ее самые сложные места.

Родриго с удивлением обнаружил, что впервые понял весь материал от начала до конца.

Во время последней лекции Джон показал нам слайды, сделанные на островах Маврикий и Круглый. Мы видели сотрудников зоопарка, утомленных бананами и солнцем, которые то сидели на пляже, то лежали под бутылочным деревом с тетрадкой, то выглядывали из кроны бутылочного дерева с биноклем. С заднего плана накатывались волны Индийского океана и падали в зал. Брызги пены летели с экрана, лучи розового тропического солнца, ложась на наши лица, придавали им бронзовый цвет.

И мы понимали, вот где, елки-моталки, настоящая-то жизнь!

Джон уже закончил лекцию, потушил проектор и унесся куда-то. А нами все виделся остров, стоящий на синем стекле океана. На нем сидели бронзовые биологи и смотрели в бинокли, а иногда срывали гроздь бананов и ели, ели, ели…

Лекции на тему просвещения в зоопарке читал нам человек с фамилией «Кофе».

Интересно, что при такой фамилии он больше любил пить чай.

Я раньше думал, какое там особенное просвещение — в зоопарке?