Предложение было полезным, но запоздалым. Покойница повела носом по ветру, издала ликующий вой и устремилась прямиком к своим «освободителям» со скоростью, достойной хорошего скакуна. Бежать было поздно. В последний момент Кьетт успел подхватить с земли палку и сунуть Ивану в руки.

— Круг! Очертись скорее кругом!

Иван послушно черканул веткой по земле.

— И символ, знак охранный любой, какой знаешь, твори!

Иван перекрестился. На самом деле он не верил, что от его манипуляций будет прок, но Кьетт ткнул ладонью в его сторону, и та уперлась в невидимую преграду.

— Действует! Сиди там пока!

— А сам-то ты что? — заволновался Иван.

— А я существо магическое, мне бояться нечего! — объявил нолькр и с прытью, достойной любого кота, вскарабкался на ближайший дуб. И уже оттуда, с ветки, крикнул: — И вообще я ей не нужен, она за тобой пришла! — Похоже, курс искаженной логики курсант Краввер усвоил в совершенстве.

— Тогда чего ты меня внизу бросил?! — взвыл Иван, на дереве он чувствовал бы себя гораздо увереннее, чем за призрачной стеной колдовского круга.

— Круг надежнее дерева, — с сожалением вздохнул Кьетт. — Она может следом полезть.

— Сделал бы себе круг!

— Как? Я же магическое существо! Защитная магия… короче, потом объясню! Эх, не сообразили! Ты должен был сначала меня в круг посадить, потом уже прятаться. А тебе бы только самому скорее спастись, а товарищ по несчастью пусть пропадает на дубу!

От обвинения столь несправедливого Иван даже поперхнулся. Но отношения выяснять было поздно — удавленница уже спускалась с насыпи. Видно, она и в самом деле шла по Иванову душу, потому что на Кьетта в ветвях не обратила ни малейшего внимания. Простерла руки и с выражением слезного умиления на белом лице устремилась прямиком к кругу.

— Любимый! Я пришла к тебе!

Иван невольно шарахнулся назад и из круга чуть не вылетел — для своего создателя невидимые стены были проницаемы. Зато мертвая дева впечаталась в них с разгону, и ее отбросило назад — так бывает, когда человек сослепу не заметит стеклянную раздвижную дверь, не успевшую вовремя перед ним раскрыться. Правда, человек при этом чувствует если не боль и сотрясение, то уж, по крайней мере, неловкость. Удавленницу же происшествие ничуть не смутило. Она вновь ринулась вперед, широко раскрытыми руками обняла невидимую поверхность, прижалась к ней лицом — и без того отвратительное, оно еще и расплющилось — и завела старую песню:

— Любимый! Я пришла к тебе! Я нашла тебя! Допусти! Я твоя навеки!

Только этого ему и не хватало! Ладно бы покойница просто нападала — это еще можно было бы понять! Но «остаться с ней навеки» — нет, нет и нет!

— Кыш! — смешно замахал руками Иван, будто отгоняя комаров. — Пшла! Пшла прочь! Домой, домой!

— Отныне дом мой там, где ты! — сообщила удавленница со страстью. — Любимый, не гони! Я вся твоя!

— Ну что тут у вас? — Это рискнул спуститься с дерева Кьетт. Он понял сразу: покойница сама не отвяжется, до конца века будет кружить рядом и канючить — видал он таких. Значит, требовалось вмешательство извне.

— Я его люблю, а он меня не пускает, — пожаловалась дева капризно и по старой, прижизненной еще привычке попыталась пустить слезу.

— Правильно не пускает. Ты же его защекочешь до смерти. Ты же лоскотуха! — На самом деле Кьетт назвал совсем другое, даже не созвучное слово, но Иван его понял именно так.

— Ведьма я! — обиделась покойница.

— Была ведьма, пока не повесили. Лоскотуха теперь.

— Что, правда? — смутилась та польщенно, принялась себя оглядывать, прихорашиваться, спросила кокетливо: — Зеркальца нет?.. — Махнула ручкой: — Ах да, откуда у мужчин… — Нащупала на шее борозду от петли, опечалилась: — Не знаешь, сойдет со временем?

— Сойдет, — обещал Кьетт, ни малейшего понятия о том не имевший. — Ты бы шла домой, умылась, причесалась. Глядишь, и похорошела бы!

— Или я не хороша?! — огорчилась дева.

— Нет предела совершенству! — пробурчал Иван из своего укрытия и тут же пожалел — синие губы девы расплющились во влажном поцелуе, и между ними стали видны остренькие, мелкие, совершенно не человеческие зубки — целый частокол. Такими тяпнет — мало не покажется! — Кыш, кыш! Домой!

— Не могу домой, — пригорюнилась, запричитала лоскотуха. — Злые люди в деревне нашей, с места меня сжили, на дубу повесили, ворочусь назад — в огонь кинут. Нет, не пойду до дому! С вами буду! Вы добрые, обоих стану любить!

— Обоих не надо! — малодушно выпалил Кьетт, не дав Ивану и рта раскрыть. — Кого выбрала, того и люби! А я обойдусь!

— Ладно, — расплылась в улыбке дева. — Буду любить своего единственного. А ты мне не по нраву — тощ и глазищи страшные! Как у чудища лесного! Боюсь!

— На себя посмотрела бы лучше, красавица ты наша! — пробурчал уязвленный нолькр, но лоскотуха его не услышала, в этот момент она уже одаривала «своего любимого» новым поцелуем «через стекло» и действием этим была абсолютно поглощена.