— Алексей.

— Я стою там. Тебя все нет и нет, — продолжал мужчина. — Я уж, грешным делом, подумал, что ты меня кинул. А потом, нет, думаю, быть того не может. Такой приличный парень. Дай, думаю, поеду посмотрю. Может, случилось что? Все ж таки двести двадцать долларов на дороге не валяются.

При воспоминании о том, сколько он обещал заплатить этому мужичонке, Игрунов поморщился: «Похоже, придется платить. Теперь ведь не отвяжется. Да и одному с такой ногой до Лариски все равно не добраться».

— Давай к «Петровско-Разумовской». Линейный проезд знаешь? — пробурчал он.

Виктор закивал:

— Знаю-знаю. Как же не знать?

«Жигуленок» подъехал к Ларискиному подъезду. Водитель помог Игрунову подняться по лестнице. Завел в квартиру.

Лариска заохала, запричитала. Виктор топтался у порога.

— Это… Расплатиться бы надо, — произнес он.

— Сколько?

— Двести двадцать долларов.

— Сколько?!!

— Как договаривались. С мужем вашим, — пробормотал Виктор. — Я что? Я лишнего не возьму.

Лариска заскочила в комнату. Впилась взглядом в лежащего на кровати Алексея. Процедила:

— Ты что, идиот?

— Ларис, пожалуйста, заплати. Из моей доли. Он меня полдня возил. А как дельце сделаем — я тебе верну. Все верну. С процентами!

— Господи! — простонала Лариска. — Какого черта я снова с тобой, придурком, связалась?!

С водителем Лариска расплатилась рублями по курсу, заниженному едва ли не втрое, сообщив, что это — специальный курс для расчета по перманентным операциям.

Что такое «перманентные операции», Виктор не понял, поэтому спорить не стал. Хоть что-то заплатили.

Лариска поорала на Игрунова, но любопытство оказалось сильнее других чувств:

— Теперь давай рассказывай.

— Дочку она прячет на даче, под Жуковским. Я проследил.

— Она тебя видела?

— Нет. Только охранники ее. Они меня и отделали, мать их! У нее ж там охрана, забор двухметровый.

— Охранники поняли, что ты за ней следил?

— Не думаю. Поняли б — вообще убили. Так, на всякий случай отметелили, чтоб рядом с дачей не шатался.

Лариска задумчиво покачала головой:

— Ну надо же. Крутизна! Куда бы деться. Конечно, сейчас можно нос воротить. Забыла уже, благодаря кому она вообще в Москве осталась. Забыла, кто ей помог.

— Вот-вот! Сам бог велел срубить с нее по полной программе.

Павел пришел на работу позже обычного. В руках у него был букет бордовых роз на длинных стеблях.

— Доброе утро, Аня. — Он подошел, протянул букет. Анна взяла, не решаясь взглянуть в глаза Нестерову. Положила на стол.

— Спасибо…

Он нагнулся к ее уху, прошептал:

— Я тебя не тороплю. Разбирайся в себе столько, сколько нужно. Я буду ждать, — и прошел в кабинет.

«Не знает, — поняла Анна. — Он не обнаружил подлога. Ни о чем не догадывается».

Но радости или облегчения не ощутила. Наоборот, в горле по-прежнему стоял колючий, холодный комок. Снова хотелось плакать.

В субботу, после встречи с Наташкой, у Анны немного отлегло от сердца. Все-таки она увидела, что девочка жива, болезнь не обострилась. О ней заботятся.

Анна не знала, сколько все это еще продлится, но была уверена — мафия не оставит ее в покое. Не знала, когда все это закончится, и закончится ли вообще. Не знала, что ей теперь делать.

Знала лишь, что ни о чем нельзя рассказывать Павлу. Он наверняка подумает, что она с самого начала сознательно во всем этом участвовала и продолжает вести какую-то свою игру.

«Неужели она играла с самого начала?» Нестеров откинулся на спинку кресла. Сжал ладонями виски. После встречи с Ляпуновым жутко болела голова. Вот уже полчаса боль не проходила. Только усиливалась. «Нет! Не может такого быть. Не может!» Однако другого объяснения происходящему как ни пытался — найти не мог.

Павел узнал Анну. Узнал еще в Шацке. Но она почему-то упорно делает вид, что они раньше не встречались. Неужели забыла? Одна ночь, столько лет назад. Она наверняка могла его не помнить. Но он ведь рассказал, напомнил ей! А она сделала вид, будто речь шла о ком-то другом.

Надеялась, что я ее не узнаю? Тогда зачем устроилась в мою компанию? Что ей вообще нужно?

Павел никак не мог найти логичного объяснения цепи этих странных событий. Вернее, объяснение напрашивалось само собой, но оно было таким страшным, что в него ни за что не хотелось верить. Но другого не было. Неужели Анна (женщина, которая была ему дороже всех на свете!) всего лишь использует его?