Вопрос был далеко не праздным. Судя по всему, хозяйка приняла его тоже за неофита. Решила, будто он нарочно сюда прибежал, в поисках единомышленников.

«Нужно им подыграть, – подумал Сопов. – Главное, сразу не провалиться. А там как-нибудь выкручусь. Однако кто ж это такие, что не признают ни сахар, ни вино, ни табак? Староверы? Вряд ли. У тех на стенах картин не увидишь».

А старуха меж тем все никак не могла успокоиться. Ворчала, бормотала под нос. Ворочалась. Затем вдруг затеяла слезать с печки на пол. Свесила вниз ноги в стоптанных валенках, почесала одним о другой.

Сопов посмотрел на нее: волосы редкие, жидкие, мышиными хвостиками свисают прямо на лоб. Не иначе, маслом обильно умащивает. Лицо желтое, будто после тяжелой болезни. И взгляд нехорош – так и норовит в душе ковырнуть.

Сопов отвернулся, стал снова глядеть в окно. Но прежней благости на сердце уж не было.

Старуха слезла, зашаркала по горнице. Похоже, что-то искала. Клавдий Симеонович надеялся, что она отправится куда-нибудь вон из избы, но этого не случилось. Напротив: бабка подошла ближе и что-то протянула Сопову.

Клавдий Симеонович глянул: это была книга.

– Накось, касатик, – сказала старуха. – Почитаешь на сон-то грядущий. Очень пользительно. Тебе щас в самый раз будет.

Клавдий Симеонович глянул.

На синем сафьяновом переплете, сальном и донельзя запачканном, виднелась надпись:

«Превышним богом Данилой Филлиповым слово реченное».

Ниже дата: 1752.

Однако! Но позвольте, кто ж такой будет этот самый Данила Филлипов? Что-то несомненно знакомое.

Ответ вертелся где-то поблизости, но в руки никак не давался.

Старуха стояла перед Соповым в своих валенках, поправляя мешавшие волосы, и что-то втолковывала, да только он не слушал.

Филлипов, Филлипов… что это за голубь такой?

Тут послышались шаги, скрипнула дверь.

Вошли двое: давешняя хозяйка и высокий, сутулый мужчина неясного возраста. Одет чисто – в армяке и поддевке, суконные брюки заправлены в сапоги. А вот лицом дурен – взгляд тусклый и неподвижный, а личность вся бледная, истомленная. Волос расчесан тщательно и тоже обильно маслицем смазан.

В общем, внешностью сей мужик был – точь-в-точь старуха с печи. Копия. Только помоложе будет.

«Наверняка сын, – подумал Сопов. – А молодая баба, похоже, старухе невесткой приходится».

– Доброго здоровьица тебе, путничек, – сказал хозяин. – Как добрался? Не лихо ль в дороге пришлось?

– Лихо, – кратко ответил Клавдий Симеонович. Он решил про себя, что, чем меньше станет болтать, тем лучше.

Хозяин скорбно покачал головой:

– Худо, худо. Но оградил все ж Господь, не попустил смерть принять. Так что давай познакомимся, побеседуем. Как наречен-то, по имени-отчеству?

– Клавдием Симеоновичем.

– Ишь, какое имя-то у тебя кругленькое! Так на язычке и катается! – порадовался хозяин. – Стало быть, и ты к нам наподобие колобка прикатился!

Видимо, этот оборот речи по здешним понятиям был уже вольностью – бабка в углу зашикала, заворочалась.

А мужик улыбнулся. Сказал:

– Не серчайте, матушка-богородица, я это так, к слову. От радости. Уж больно мне странничек наш к сердцу пришелся. И то сказать – эдакий путь проделал! Вот, значит, как возжелал духа нашего свята!

«Матушка-богородица?!» – поразился Клавдий Симеонович.

Но дальше пошло еще интересней.

Хозяин повернулся к Сопову:

– Оченно мы за братьев своих духовных радеем. За тех, кто душою и сердцем к нашенской вере стремится. Вот через то к тебе и сошла благодать.

«Радеем, – повторил про себя Сопов. – Интересно, о чем это?»

А хозяин меж тем повел речь о заблудших овечках, коих Господь приводит в родную овчарню. О том, сколько на этом пути трудностей, – но зато и награда великая тем, кто зла не убоится и себя на этой стезе превозможет.

Говорил он тихо, вкрадчиво, нарочито смиренно. Часто вздыхал и при этом как-то нервически вздрагивал. Себя называл Кузьмой, а хозяйку – Капитолиной. И были они, по его словам, «человечки божьи». Правда, Клавдий Симеонович заметил, что, обращаясь к Капитолине, «божий человечек» Кузьма немножечко напрягался. То ли побаивался ее, то ли еще что.

Короче, непонятный субъект. Весьма непонятный.

Сопов под этот монолог стал уж даже задремывать, но тут в речи хозяина вновь проскочило знакомое слово, и сон мигом соскочил с Клавдия Симеоновича.