— Думаю, подвод десять нужно, остальное на месте у мужиков возьмем. Воинов — десяток, да возчиков, еды с собой на неделю, потом будем есть со сбора, что смерды дадут.

— То есть, уехать на месяц? А может на машинах? Шишига или тот же Ганомаг до любой окраины за день и туда, и обратно проскочит с грузом в пятеро, а на подводах действительно, неделю только в одну сторону тащиться.

Кортеж из пяти вездеходов — двух шишиг, двух ЗИЛ-131 и Ганомага с двумя отделениями бойцов ползли только по дорогам и весям от села к селу. Крупных сел под рукой Афанасьева оказалось свыше полусотни, не считая деревень, деревушек, выселок, хуторов, лесных отшельников-бортников и избушек промысловиков: Лозовошь, Кусково, Попутново, Свищево, Савинские и Васильевские горки, Ивановское, Леушино, Махотино, Каменки, Медное, Шошино, Троицкое. Если считать «чистую» дорогу — то, чтобы объехать все, понадобилось бы отмахать под тысячу километров, ибо до порубежья княжества в любую сторону от Торжка — километров по 70–100. Однако, уложились за две недели, с учетом, что чаще всего ночевать возвращались в Торжок. В каждой крупной деревне князь застревал на несколько часов, вникая в вопросы и жалобы, в крупных селах — и вовсе на целый день, оставаясь здесь же на ночь. Все хозяйственные дела вел тиун, Афанасьев постоянно прислушивался к разговорам Борислава со старостами и крестьянами, потихоньку вникая в хитрости здешнего управления. Крестьяне, коих в учебнике по истории называли бедными, забитыми и закабаленными, на деле были свободны — приходили в княжество, выбирали понравившуюся деревню, заключали со старостой договор земельной аренды. То есть, староста выделял свободный надел и обговаривал цену, а дальше все сам — засеял что хотел, по осени отдал оговоренный оброк — и можешь катиться куда угодно. Но помимо свободных были должники, закупные и обельные холопы. В холопы попасть очень просто — лошадь пала, заморозки или засуха урожай прибила, болезнь подкосила работника или еще какая неприятность — оброк не выплатил и все, попал смерд в кабалу. На следующий год нужно отдать текущий оброк и прошлогодние недоимки. Тем не менее, каждый родившийся, изначально считался свободным. То есть, будь его отец с матерью хоть десять раз в безнадежной кабале — но дети их могли спокойно уезжать на отхожий промысел, учиться ремеслу в любом городе, просто поселиться в другом поместье или вовсе на черных землях, то есть ничьих — в глухих лесах. Тиун, по ходу дела, пояснял Арсению Николаевичу варианты решений, которые следовало принять в том или ином случае. Получалось, много с крестьянина спросишь — уйдет, мало — сам пойдешь по миру. Крестьяне ж тоже не дураки, чтоб рвать жилы на чужого дядю. Потому все жалобы князь и тиун выслушивали внимательно, снисходили до бед и радостей. По ходу новоявленному князю приходилось постоянно решать — давать кому-то скидку по оброку или нет, добавить кусок пашни из пара или наоборот, запущенный участок вывести из аренды и оброка. Многие лес просят. Тиун советовал давать бесплатно: пусть строятся крестьяне, лишний амбар, лишний овин, или даже новая изба. Глядишь, и жалко бросать, коли мысль появится на новое место перебраться. Лишь одно условие — чтоб без спроса не рубили. Споры крестьянские Афанасьев старался решать по совести, чтобы обид не оставить. Несколько раз от себя добавил проигравшему, в утешение. Правда, тиун не одобрил, сказал, что лучше не деньги давать, а новые права, новые дела и под них — отсрочку по оброкам. Дескать, хочешь — ульи ставь, а оброк на мед можешь три года не возить. Вершу ставь и коптильню, и два года лишь на себя трудись, разживайся, богатей, радуйся. Время пройдет, пасека, коптильня, верша — все останется, будет приносить доход, вот и появится дополнительный оброк.

В пяти селах Афанасьева пригласили стать крестным отцом новорожденных. В первом случае Афанасьев подумал, подумал, да и согласился, в остальных соглашался сразу — почему бы мужиков не уважить?

Каждый староста норовил закатить пир для нового князя, и хотя изысками столы не блистали, и сам не брезговал и бойцам приказал не кривиться на скудость угощений. По совету тиуна, Афанасьев набрал всякой мелочи — пуговицы, иголки, нитки, атласные ленты, ими он одаривал справных многодетных крестьян, давно и прочно обосновавшихся в княжестве. Парням, что в возраст входили, предлагал свое хозяйство завести, под это дело подъемные обещал в виде коня, плуга, другой крестьянской утвари, и отсрочку по оброкам, пока юнец на ноги встанет. По словам Борислава, подъемные — это главные оковы для смерда. Пока не расплатится по долгу — уехать не может. А когда все отдаст, да еще оброк заплатит — уже и дом отстроен, и двор со скотиной, и пашня поднята, и жена, дети — куда уж тут ехать?

Попутно Афанасьев расспрашивал местных, кого из подростков не тянет к земле вовсе — их родителей начинал уговаривать отпустить к себе в учебу на промзону. Дескать, будет у них жизнь вольная, красивая, нетрудная — отработал восемь часов и гуляй гоголем в атласной рубахе. Жилье — бесплатное, сначала в интернат при школе, потом в общежитие. А женится — своя отдельная квартира в многоквартирном доме. Как только ремесло освоит, да мастером станет, вовсе серебро к нему рекой потечет. И каждый год во время отпуска будет навещать своих родителей, привозя из города много разных подарков. Некоторых уговорил, правда, смерды по своему истолковали разговоры и норовили взять с тиуна плату, вроде как сына или дочь в холопы продают.

Присматривался и к «крепким» хозяевам, делая заметки в своем блокноте. Вызывал на разговор, предложив подумать на тему создания крупной птицефермы или свинофермы. Обещал помочь со строительством, отводом земли под корма, закупкой бройлерных цыплят и элитных поросят.

— Если все получится, сам буду закупать мясо по хорошим ценам. — говорил он заинтересовавшимся крестьянам.

На второй неделе кавалькада объезжала села к востоку от Торжка. В этих местах Афанасьев увидел первых беженцев — булгар, бежавших на Русь. Хан Котян из батыева войска со своим туменом перешел Яик (река Урал) и обрушился на Волжскую Булгарию. История повторялась, значит через пару месяцев Батый будет штурмовать Рязань. Бориславу, похоже, не было дела до Батыя. Он обрадовался беженцам, сообщив Арсению Николаевичу, что по мнению купцов, булгары — лучшие на Земле сапожники, и если среди беженцев будут мастера, их нужно сразу перевозить в Торжок, ссужая дом, мастерскую и инструмент.

Не обошлось и без развлечений. Как-то под вечер колонна возвращалась в Торжок на ночлег. По дороге тиун сообщил, что немного в стороне стоит небольшое сельцо домов на двадцать. Афанасьев решил заскочить, чтоб завтра сюда не возвращаться. Но едва прибыли в сельцо, крестьяне начали жаловаться на стаю волков, обосновавшуюся неподалеку и терроризировавшую местных: задрали козу, загрызли собаку, хотели догнать крестьянина, перевозившего стожок сена. Смерда и его лошадь спасло лишь то, что дело было около сельца, его крик услышали другие мужики и кто с вилами, кто с палкой, выскочили на дорогу. Стая развернулась и рванула в лес.

Среди бойцов нашлись два охотника, тут же загоревшиеся принять участие в потехе. Да и в сельце один крестьян, промышлявший добычей шкурок, сообщил, что уже две недели наблюдает за волками, знает — где у них дневка и даже расставил капканчики, но, видимо, вожаком в стае был опытный волчара и потому волки благоразумно обходили ловушки. В одиночку же выйти на стаю он не рискнул.

Борислав Некуришинич сообщил, волки, тати и прочие беды — проблема князя, поскольку именно за защиту от напастей смерды и платят дань.

— Что ж, будем исполнять княжеский долг. — ответил Арсений Николаевич и остался ночевать в сельце, чтобы рано утром устроить облавную охоту.

По советам двух охотников-любителей провели ревизию веревок. С собой бечевы оказалось маловато, пришлось позаимствовать у крестьян, причем в ход пошли и канаты, и вожжи и даже нитки, зато красных, лиловых и оранжевых лент было много — их порезали, и оба отделения принялись изготавливать загонные флажки.

На следующий день, едва рассвело, местный промысловик повел оба отделения и всех мужиков, желающих принять участие в облавной охоте, к небольшой рощице, где по его словам находилась дневка стаи. С двумя бойцами он обошел рощицу, развешивая флажки. Как водится, веревок на полный оклад не хватило, но именно в том месте, где намечался разрыв — встали стрелки. Они затаились с подветренной стороны, потому, теоретически, стая не могла их учуять. Когда все было готово, двинулись загонщики. Крестьяне шли редкой цепью, стучали палками по деревьям, аукались, хотя красноармейцы и предупреждали, что слишком сильно шуметь не нужно. Зверь и так все услышит, и будет уходить в нужную сторону. Но если его напугать, начнет метаться и тогда в него сложнее попасть. Тем не менее, смерды сами боялись повстречать волков, вот и шумели.

Хотя Афанасьев лежал первым в цепи стрелков, ему не повезло. То ли ветер немного переменился, то ли маскировка не получилась, но звери именно номер командира обходили по большой дуге. Зато второе отделение, замыкавшее стрелковую цепь, отстрелялось успешно: пять зверей были убиты практически сразу, два замыкающих, услышав выстрелы, рванули обратно, попав под дружный огонь первого отделения. Подранков практически не было, ибо в каждой шкуре позже насчитали не менее трех-четырех дырок. И хотя местный промысловик, и даже бойцы-любители сетовали на горе охотников: дескать, кто ж так стреляет? Все шкуры испортили! Общее настроение красноармейцев, да и крестьян было приподнятое. Первые радовались успешной охоте, в которой многие участвовали впервые, вторые — благополучному избавлению от напасти.