Шрифт:
Напротив стояли опричники. И опять же — первым был Рюрикович, князь Воротынский, далее худородный князь Хворостинин, худородный боярин Алексей Басманов, худородный Иван Кошкин…
Отворилась дверь черного входа, предназначенная для слуг, появился тяжело дышащий Прокоп Бачурин — без шапки, в одном лишь кафтане, да еще и без пояса.
— Не пустили через белое крыльцо, — пожаловался он. — И шубу с поясом сняли, при входе оставить заставили…
Басарга только усмехнулся: тут тебе не Двина, золото не поможет. Коли родом до боярина не дорос — то и шубой красоваться нечего. Коли человек не служивый — нечего через парадные двери входить. На пир не зван — так на что тебе пояс с ножами?
Думные бояре встрепенулись, подровнялись, повернувшись к трону. В стене за государевым местом распахнулась дверь, и все склонили головы в низком поклоне.
Когда Басарга выпрямился, Иоанн Васильевич уже сидел на государевом месте — не в монашеском облачении, а в тяжелой от золотого шитья собольей шубе, с усыпанным самоцветами оплечьем на шее, справа и слева от него мрачными тенями замерли священники: митрополит Афанасий и архиепископ казанский Герман. Место возле трона было, может статься, и почетное — да дюже неудобное. Думные бояре вслед за царем сели на лавки — старцы же остались стоять.
— Собрал я вас, бояре, — громко объявил Иоанн, — дабы приговор по смуте поморской утвердить. По приказу моему сыск подьячий приказа Монастырского Басарга Леонтьев учинил, виновных отловив и пред очи ваши доставив [19] . Сказывай, боярин!
— Всех крестьян с берега Терского, что в разбое замешаны, я исчислил, государь, — вышел из дальнего конца палаты вперед опричник. — При сем лиходействе живота лишилось четверо корабельщиков двинских, товаров разграблено на тысячу двести семьдесят четыре рубля, плюс к тому семь ладей уведено со всем снаряжением, что еще в триста рублей убытка сосчитано…
19
Личное участие царя в суде над поморскими крестьянами также не является авторским вымыслом. Все подробности и суда, и всей истории «Басаргина правежа» известны из уникального документа: «Отписи боярина Леонтьева крестьянам Сумской волости от 28 ноября 1569 г. о получении причитавшейся с них доли в выплате двинского иска, боярских пошлин и прогонов». Причем само наличие такой отписи хорошо демонстрирует отношение царской опричнины к крестьянам. В них видели не быдло, которое можно пороть и грабить, а образованных и уважаемых членов общества, заслуживающих от властей подробного отчета.
— Зачинщик кто? — в нетерпении перебил его Иоанн.
— Зачинщиком считаю откупщика двинского Прокопа Бачурина, — повернувшись, указал в конец зала подьячий.
Купец, томящийся «ниже всех», в дальнем конце зала, на миг застыл с отвисшей челюстью, а потом вдруг рванулся вперед:
— Неправда-а-а!!! Навет! Оговор!
Однако стрельцы, прыгнув следом, сбили его с ног и отволокли, орущего, обратно.
— О как? — теперь уже всерьез заинтересовался царь. — Ты сказывай, сказывай.
— Ты, Иоанн Васильевич, — поклонился правителю всея Руси Басарга, — волей своей кормления на Поморье отменил, дозволил людям тамошним по своему разумению старост избирать, споры решать да подати промеж собой делить. В первые годы они, как по книгам податным видно, прежним порядком жили, но опосля тягло заметно меняться стало. Купцы богатые двинские все подати казне с наддачей выплатили и по попустительству старост местных, двинянами выбранных, своей волей иным раскладом подати с крестьян требовать стали. Заметил я в книгах податных, что со своих, двинских людишек, каковые на сходах тамошних старост выкрикивают, податей более не берется вовсе. А с крестьян волостей дальних, каковым до схода не добраться, оные сборы возросли втрое. Они, так теперь вышло, и за себя тягло несут, и за бездельников двинских, что откупщикам земляки, и за наддачу, и барыш понятный откупщикам они же дают. Втрое, государь! Втрое больше супротив положенного! Вот поморцы Терского берега грабежа и не стерпели.
Басарга оглянулся, указал на стоящих на коленях душегубов:
— Сии крестьяне уважением средь односельчан своих пользуются, в артелях за старших неизменно выбираемы, в делах богобоязненных первые, подати от рождения платили исправно. Ни одной недоимки на них в книгах не нашел. Не со зла на разбой пошли, за справедливостью. Посему полагаю, крестьян всех терских надобно нам помиловать, купцам же двинским дело откупное запретить накрепко. А за то, что именем царским прикрывались…
— Где это видано, бояре, чтобы разбойников на волю отпускали?! — вскинулся князь Салтыков. — Их завсегда без суда вешали!
— А где это видано три шкуры со смердов драть? — повернулся к нему Басарга.
— Коли слабину дать, смерды быстро за вилы возьмутся, на тяготы ссылаясь, — покачал головой Федоров-Челяднин. — Надобно, чтоб боялись!
— Не запугивать честных крестьян надобно, а за порядком следить! Отчего земство грабеж людишек позволяло? Почему по рукам откупщикам не дало?! Не первый год двинцы свое тягло на Терский берег спихивали!
— Убивать и грабить все едино недопустимо! — стукнул посохом об пол бывший конюший. — Жаловаться надобно было старостам да воеводам.
— Воеводы ваши токмо пошлины за суд берут, да ничего не делают! Им чем жалобщиков более, тем лучше.
— А неча было кормления упразднять! Власть-то ныне к смердам ушла. А они не о державе, а токмо за надел свой мыслят.
— А ну, не балуй! — рявкнул Иоанн, почуяв, в чей огород полетели камушки. И уже спокойнее обратился к Басарге: — Так как же смертоубийство, подьячий? Рази допустимо, чтобы человек русский русского же лишал живота? Как же сие без кары показательной оставить?
— Коли пяти десяткам слуг своих головы снесешь, государь, то заместо четырех вдов полста сотворишь. Заместо десятка сирот уже сто выйдет. Разве сия кара верной будет?