«Я знаю, что совсем скоро конец семестра, но мне необходимо рассказать тебе все новости, так как здесь намечается грандиозная свистопляска. Главная причина в том, что к нам едет паршивая овца. На тот случай, если ты не знаешь, кто это, — сообщаю, что это мой дядя Хэл. Ты его никогда не видела — так же как и я. Или если я и видела, то когда была совсем младенцем, и не помню, потому, что он много лет назад уехал в Америку! Да, тот самый!

Ну, ажиотаж такой, что можно подумать, приезжает какой-нибудь великий преступник. И главное, я не понимаю, что он совершил такого ужасного, разве что еще в Кембридже стал играть на сцене, а потом уехал в Лондон, чтобы стать актером! Это было до отъезда в Америку. Я хочу сказать, ну что такого шокирующего в профессии актера, но ведь ты знаешь папины взгляды — он громко и напыщенно разглагольствует по поводу „людей этого сорта“. Кричит, что актеры — банда гомиков, а потом вдруг багровеет, если подумает, что я услышала, — он воображает, будто мне неизвестен смысл данного слова. Музыканты и художники у него тоже гомики — конечно, если они мужчины. Если женщины — то, значит, какие-нибудь дурно воспитанные и лишенные привлекательности, скорее всего с толстыми лодыжками, и должны находиться под присмотром отцов. С возрастом его взгляды не делаются менее викторианскими. Ему бы следовало сдерживать эмоции — не важно, при дочери или нет, — все эти приливы крови к лицу не очень-то полезны.

Я попросила няню рассказать мне о Хэле. У нее к нему слабость, это сразу можно заключить. Она проболталась, что братья называли его Запоздалый, потому что он намного их моложе. Она говорит, ему тридцать восемь лет, а папе уже пятьдесят пять, и дяде Роджеру пятьдесят два. Получается разрыв почти в целое поколение. Наверное, бабушка была уже очень старой, когда его родила. Скажу одну вещь: когда бабушка умерла, его не было на похоронах, и это ему ставят в вину. Но няня утверждает, что папа не посылал телеграмму до тех пор, пока не стало уже слишком поздно и было понятно, что из Америки Хэл не успеет добраться.

Весь этот сыр-бор не только из-за театра. Тут замешаны деньги. Не в них ли все упирается, когда речь идет о моей семье? После смерти дедушки, Хэлу перешла третья часть акций нашего бизнеса, и папу до сих пор это мучит. Учитывая, что, помимо акций, папе принадлежит дом и все прочее, думаю, он не очень-то справедлив. Они рассудили, что, будучи актером, то есть совершенно никчемным человеком (ведь за столько времени он ничем не прославился!), Хэл давно промотал свою долю и живет в нищете. Но ничего подобного: оказалось, все полученное числится за ним. Тут намечается какая-то сделка, и им нужна его доля, чтобы пустить в ход все акции вместе. Отсюда и паника: не станет ли он противиться?

Все Гриндли постепенно съезжаются на Рождество. Уже прибыли дядя Роджер и тетя Анджела, вместе с Сеси. Дядя Роджер по-прежнему бушует по поводу того, что она учится на врача. Тетя Анджела говорит: Хэл хороший человек, только не интересуется спортом, охотой и тому подобным. Еще он всегда был умным, а ты знаешь, как подозрительно относится папа к высоколобым: мол, книги, пьесы и все такое — пустая трата времени, а не реальная жизнь (имеются в виду ванны и унитазы). Ты не представляешь, как тебе повезло, что доходы твоей семьи поступают от старой доброй инженерии, а не от сантехники. Ник в этом семестре побил однокашника, поскольку был уже сыт по горло его высказываниями насчет того, что спускают в унитаз. Тем не менее он сейчас в немилости, отправлен домой за компрометирующий поступок, но ему наплевать, он терпеть не может школу.

Но и это еще не все. Бесподобная Ева (это новое прозвище моей ужасной мачехи, как оно тебе нравится?) настроилась против Хэла (уж не спрашивай почему) и полагает, что ему не следовало просто так взять и объявить, что приезжает, а должен был подождать, пока пригласят. Ну, тогда ему чертовски долго пришлось бы дожидаться. Тетя Анджела говорит: „Вздор, это его дом“, или что-то в этом роде, но Ева очень недовольна. Потом еще пришла телеграмма из Лиссабона, где упоминается название судна, на котором он прибывает, — пароход „Глориана“. Когда дядя Роджер это услышал, то стал кричать: „Это не трансатлантическое судно, это судно компании „Пи-энд-Оу“ [16] , оно ходит не в Америку, а в Индию и Австралию“. И от этого они еще больше возбудились: мол, получил ли он письмо по поводу акций, которое они отсылали ему в Нью-Йорк, и какого черта ему понадобилось в Индии и Австралии? Будто никто из них никогда там не бывал, а на самом деле они ездят туда постоянно.

Скоро из своего мюнхенского пансиона благородных девиц прибывает моя сводная сестра Розалинд. Ты ее не видела, но я рассказывала, какая она противная (а какой ей еще быть при такой мамочке?). Папа же считает ее замечательной: только и разговоров о ее прекрасных манерах да о том, как она вышколена, — можно подумать, она лошадь. Но ничего подобного: она красивая — на такой скучный, пресный манер — и ужасная ломака. Она ведет себя так, словно „Гриндли-Холл“ — уцелевший обломок Средних веков (у нее пунктик насчет Средневековья), и обращается со мной как с какой-нибудь крестьянкой. Саймон не сводит с нее глаз (в жизни не видела ничего приторнее!) и не желает слышать ни слова критики в ее адрес. Он сейчас вернулся из Кембриджа и, как обычно, мрачен — знает, что папа и слышать не хочет, чтобы он после университета пошел в армию: мол, старший сын должен идти в семейный бизнес, и все тут. Ей-богу, мои братья — два сапога пара, но Ник хотя бы не увлечен прекрасной Розалинд. Погоди, ты ее еще увидишь.

Надо заканчивать, а то получится так много страниц, что ты не сможешь спустить их в унитаз (надеюсь, он будет марки „Джауэттс“ — нам нужны деньги, оплачивать наряды Розалинд и косметические процедуры Евы). О, вот еще: у нас после Рождества будет бал. Ура! В честь семнадцатилетия Розалинд. Меня от всего этого уже тошнит. Вообрази себе папу, дающего бал в мою честь!

Жду не дождусь тебя увидеть и поболтать обо всем.

P.S. Сеси говорит, что пытается уговорить близняшку Э. (лучше не упоминать ее имени) приехать на рождественские праздники. Надеюсь, ей это удастся».