и до сих пор смотрит волчонком. Как хорош он будет в пестром трико Арлекина! А девочка… Он достал из

потайного кармашка ранца бутафорскую розу, чуть полинявшую, но все еще яркую и прикрепил к волосам

Коломбины.

– У нас есть час на репетицию, потом тронемся дальше. Первая сцена…

От восхода до заката, от города к городу, от сказки к сказке катится повозка. Радость и страх, смех и

слезы на масках актеров. Даже смерть не осилит вечный скрип колеса. И, что бы ни случилось, как черно и

пусто не было бы вокруг – оглянитесь – в переулке, за поворотом, на линии горизонта светится пестрый

полог! Рано или поздно, зимой или летом, но когда-нибудь – обязательно! – повозка дождется вас.

Прекрасная Любовь

Виктору Карасеву (Сказочнику)

Стоянка труппы представляла собой жалкое зрелище. Тощий – хоть ребра считай – старый мерин

грустно жевал сухую траву, поводя боками и вздрагивая от ветра. Повозка накренилась на один бок – колесо

с неделю, как надо было менять. А заплат-то, заплат на пологе – на всю нищую братию хватит! Под

лысеющим дубом тлел костерок, шипя на редкие дождевые капли. У огня уныло сидели актеры. Невезучая

Берта – кто глянет на личико, когда одна нога короче другой, пожилой Ромео, до потери лица избитый

обманутым мужем – инвалиды, которым и податься-то некуда. Прочие разбежались, как тараканы – одна

неудача, вторая, третья – значит виноват Арлекин. Потух (или протух) – ни игры ни везенья. Еще лет пять

назад кто бы слово сказал поперек, в рот смотрели, негодяи, угольки к трубке подносили. А тут как легла

хвороба на тоску осеннюю… Может, конечно, где зря и прикрикнул – но с кем не бывает… Может

Джульетту зря отпустил из труппы – так поди удержи молодую да раннюю! Любовь, понимаете ли, господа

актеры… Дал бог счастье девчонке, да от нашего лоскутка и отрезал. Пьеро учиться подался, в университет

– ждали его там, как же. Панталоне в столице осел, важный теперь небось, толстый – в городских воротах

застрянет… А у нас не сегодня – завтра детей кормить нечем будет…

– Ты бы пил меньше, глядишь и на еду бы хватало, – вставил грустный Ромео.

– Меньше, больше какая к чертям разница! Пропала труппа, как есть издохла. Что мы втроем осилим?

Завтра до города доберемся, а играть все одно нечего. Хоть с протянутой рукой иди – подайте актерам

погорелого театра! Выпьешь – забудешь, а протрезвеешь – и не жил бы вовсе, – Арлекин запрокинув голову

вытянул последний глоток из фляжки, отшвырнул пустую посудину в ближнюю лужу. Потянулся было

набить трубку, потряс кисет, сплюнул со злобой и скорчился у огня, как старик.

Из-под серого полога на Арлекина смотрела женщина. Худощавая, волосы прибраны под платок – как

подобает мужней жене.

Господи-божечки мои, на кого он похож! Сутулится, крючится, на губах – ни улыбки, в глазах – ни

звездочки. А недавно еще любая отдала бы полжизни за один его взгляд! Никто в мире не умел смотреть так

весело и ясно, понимая и обнимая одновременно. Совсем молодым он повел за собою актеров, и ведь

пошли, как родные – лучшего Арлекина и придумать было нельзя!

Он блистал на подмостках, срывая букеты смеха, жонглируя аплодисментами, марионеткой на нитках

водя толпу. Подбирал роли к актерам и актеров под маски, ни разу не ошибаясь, умел показать, объяснить, а

порой и заставить играть – и его похвала становилась дороже денег.

Когда она пришла в труппу, никто и поверить не мог, что эта худышка со взглядом напуганного

котенка способна выйти на сцену. И только он, Арлекин, различил в рыжеволосой дурнушке будущую

Коломбину. Сколько сил он потратил, ставя танец с метелкой, ставший потом ее коронным номером.

«Ножка раз, ручка два, поворот. Встряхни головой – пусть зрители видят, какие роскошные кудри! И давай,

улыбнись – Коломбина не может не улыбаться!»

Долгие репетиции – так, что по ночам она плакала от боли в перетруженных мышцах. Неумеха,

исколола все пальцы, пока шила костюм. Перед премьерой стукнулась лбом об оглоблю, играла с

запудренным синяком – и хоть бы кто заметил! Публика приняла ее сразу, на зависть былой примадонне.