— Хочешь, я тебе волосы промою?

Я с удовольствием соглашаюсь. Зря ли столько тосковала по ласковым рукам моей лучшей подруги! С деланым равнодушием пожимаю плечами:

— Ну, если никуда не спешишь…

Не думаю, что мне удалось ее провести. Она берет со стола пустой кувшин и становится у меня за спиной.

Некоторое время мы молчим, лишь вода стекает с волос мне на спину.

— Как же я за тебя волновалась, — шепчет Исмэй. — Аннит каждый день проверяла, не принесли ли вороны от тебя весточку: где ты, все ли с тобой хорошо? Так мы ничего и не дождались! И сколько она ни подслушивала у самых разных дверей — ни полсловечка не уловила о том, куда тебя заслали и по чью душу. А после нескольких месяцев твоего отсутствия мы уже стали предполагать самое худшее.

— Ну, теперь ты все знаешь, — говорю я. — Меня послали к д'Альбрэ.

И спиной чувствую ее содрогание.

— Как вообще аббатиса могла такое потребовать от человека?

В краткое мгновение безрассудства я едва не выбалтываю ей о том, что меня отправили пожить в моей собственной семье. Но вовремя прикусываю язык. Я никому не рискую открывать это, даже ей.

— Напишу Аннит, — говорит она. — Пусть узнает, что с тобой все хорошо, и вздохнет с облегчением. Со времени твоего отъезда она не пропускала ни одного письма, приходившего в монастырь, все надеялась на весточку от тебя. Погоди, мы сделаем лучше, вот отдохнешь немного и сама ей напишешь!

— Обязательно, — киваю я, но без особого рвения, ибо правда состоит в том, что я смертельно завидую Аннит, обитающей в безопасности и уюте, за надежными монастырскими стенами. Ну почему самое теплое местечко припасено для нее, а не для меня? Вслух я спрашиваю: — Ее уже посылали куда-нибудь или она все так и ждет понапрасну своего первого служения?

Исмэй вручает мне большое льняное полотенце, и я вытираюсь.

— Как ты догадалась, что все это время они и в мыслях не держали выпускать ее за стены монастыря? — спрашивает она. — Когда ты уехала в Нант, я получила от нее письмо. — И подруга делает ко мне шаг. — Сибелла, ее хотят сделать новой провидицей для обители! Сестра Вереда совсем немощна, и Аннит прочат на ее место.

Вот как! Уж не в том ли причина, по которой мне так и не дали прямого приказа на убийство д'Альбрэ? Быть может, не только я, но и сестра Вереда не смогла провидеть его смерть?

— Ну хоть дома будет сидеть, подальше от неприятностей, — говорю я, думая о том, сколько раз мне самой хотелось немедленно оказаться в объятиях толстых стен, посреди уединенного острова.

— Подальше от неприятностей? — резко переспрашивает Исмэй. — Или как в душной клетке? Помнится, сама ты еле выдержала три года. Про остальную твою жизнь я уж и вовсе молчу.

Она помогает мне натянуть чистую сорочку, я же с недоумением вспоминаю свои первые дни в обители и тщетные попытки оттуда сбежать. Потом мои мысли перескакивают на то, как в Нантском замке д'Альбрэ убивал верных слуг герцогини. Ужас в глазах Тильды, ночное царапанье под моей дверью…

— Ну, дурой была, — замечаю я негромко.

Ее лицо смягчается.

— Ты при дворе д'Альбрэ небось страстей натерпелась больше, чем все мы, вместе взятые. Но мне кажется, Сибелла, ты все-таки не понимаешь, каково это — чувствовать себя брошенной, когда все кругом получают задания и только тебе никак не перепадает возможность утвердить себя и послужить общему делу. Особенно это тяжко для такой, как Аннит, ведь она готовилась едва ли не с рождения.

У меня вдруг садится голос.

— Она бы и двух недель за стенами не протянула.

Исмэй глядит с осуждением:

— Только ей самой в этом убедиться не дают.

У меня не осталось душевных сил, чтобы спорить, и я направляю разговор в другое русло:

— А что у тебя за отношения с Дювалем?

Она спешит налить себе и мне по бокалу вина.

— С чего ты взяла, будто у нас… отношения?

— Да ладно, достаточно один раз увидеть, как вы смотрите друг на друга. Взять хоть то, что он не велел тебе убивать… ну, про кого вы там говорили, и ты к нему прислушалась. Так ты любишь его?

Исмэй протягивает мне бокал, и тот чуть не вываливается у нее из руки.

— Сибелла!

— Ты влюблена, — выношу я вердикт.

Беру кубок и отпиваю вина, соображая по ходу дела, как к этой новости относиться.

— Да с чего ты взяла? — повторяет она.

— Да хоть с того, что ты покраснела.

Она принимается играть ножкой бокала.

— А если это моя стыдливость не может снести таких прямолинейных вопросов?

— Ой, только простушку передо мной не разыгрывай! Лучше вспомни-ка, кто тебя целоваться учил. Дюваль должен мне быть ох как благодарен.

Исмэй запускает в меня скомканным полотенцем:

— Все сложно…

Почему-то я вдруг думаю о Чудище. И начинаю гонять вино в бокале по кругу.

— А кому сейчас просто?

— Он меня замуж звал.

Вот так сюрприз! Этот Дюваль начинает мне нравиться.

— А ты разве больше не замужем за тем свинарем?

— Нет. Наш брак так и не свершился, и на второй год моего пребывания в обители матушка аббатиса добилась признания его недействительным.

— И что же ты ответила на предложение?