— Послушайте, доктор, а ведь я, пожалуй, его знаю.

Скотт-Кинг поднял голову — лицо говорившего показалось ему смутно знакомым.

— Вы ведь мистер Скотт-Кинг, верно? И как вы затесались в это кодло, сэр?

— Локвуд! Боже правый, вы же были у меня в греческом классе! А где я?

— В лагере подпольной еврейской иммиграции № 64, в Палестине.

Занятия в Гранчестере начались на третьей неделе сентября. В тот самый первый вечер по окончании уроков Скотт-Кинг сидел в учительской комнате и вполуха слушал рассказ Григза о его заграничной поездке.

— Когда выбираешься хоть ненадолго из Англии, можешь как-то по-новому взглянуть на вещи. А что вы поделывали, Скотти?

— О, ничего особенного. Встретил Локвуда. Вы должны его помнить. Грустная история — он был кандидатом на биллиолевскую стипендию, а ему пришлось уйти в армию.

— Как это похоже на старину Скотти — два месяца мы не виделись, а он только и может рассказать, что повстречал своего лучшего ученика! Не удивлюсь, если он еще и работал на каникулах, старый штрейкбрехер.

— По правде сказать, я и впрямь себя чувствую немножко desouvre [8] . Надо будет поискать новую тему.

— А со стариной Беллориусом вы уже свели наконец счеты?

— Да, окончательно.

Позднее Скотт-Кинга вызвал к себе директор школы.

— Тут такое дело, — сказал он, — в этом учебном году на классическом отделении будет еще на пятнадцать учеников меньше, чем в прошлом.

— Так я примерно и ожидал.

— Вы знаете, я и сам старый классик. Так что я грущу об этом не меньше вашего. Но что мы можем поделать? Родители больше не заинтересованы в том, чтоб давать детям «истинное образование». Они хотят, чтобы мальчики, когда подрастут, получили какую-нибудь работу в нашем современном мире. Вряд ли вы можете осуждать их за это.

— Отнюдь, — сказал Скотт-Кинг. — Могу и буду.

— Я всегда утверждал, что вы — личность гораздо более важная для Гранчестера, нежели я сам. Невозможно представить себе Гранчестер без Скотт-Кинга. И все же не приходило ли вам в голову, что может наступить время, когда у нас вообще не останется учеников на классическом отделении?

— Приходило. И очень часто.

— Так вот что я хотел предложить. Может, вы подумаете над тем, чтоб взять еще какой-нибудь предмет, наряду с классическими языками? Историю, например. Предпочтительно даже экономическую историю.

— Нет, господин директор.

— Но ведь вы понимаете, что когда-нибудь может наступить кризис.

— Да, господин директор.

— И что вы тогда намерены делать?

— С вашего позволения, сэр, я буду оставаться на своем месте до тех пор, пока хоть у одного мальчика есть желание читать классиков. Мне кажется, было бы воистину грешно хоть как-нибудь приспосабливать мальчиков для этого нового мира.

— Близорукая точка зрения, Скотт-Кинг.

— Вот здесь, господин директор, при всем моем уважении к вам, я с вами решительно не согласен. По-моему, это самая дальновидная точка зрения из всех, что предоставлены нашему выбору.

Когда у миссис Кент-Камберленд родился первенец (произошло это в дорогой лондонской больнице), на холме в Томб-парке жгли костер; он поглотил три бочки смолы и несметное количество дров, а заодно — поскольку огонь быстро распространялся по сухой траве, а верноподданные арендаторы были слишком пьяны, чтобы его тушить, — уничтожил на холме всю растительность.

Прямо из больницы мать и ребенок торжественно проследовали в имение. На деревенской улице по этому случаю развевались флаги, а величественных въездных ворот почти не было видно за гирляндами из ветвей вечнозеленых деревьев. Для фермеров и здесь, и во втором поместье Кент-Камберлендов, в Норфолке, был устроен праздничный обед, и все, не скупясь, жертвовали деньги на покупку серебряного подноса для новорожденного.

В день крестин гостей угощали чаем в саду. Крестной матерью согласилась быть заочно принцесса крови, и нарекли младенца Жервез-Перегрин-Маунтджой-Сент-Юстас — все имена, прославленные в семейных анналах.

С начала до конца обряда и потом, принимая подарки, он держался флегматично и с достоинством, чем окончательно утвердил присутствующих в высоком мнении, которое уже сложилось у них о его талантах.

После чаепития был фейерверк, а после фейерверка — тяжелая для садовников неделя уборки. Потом жизнь Кент-Камберлендов вернулась в свое неторопливое русло, и все шло хорошо почти два года, пока миссис Кент-Камберленд не убедилась, к великому своему неудовольствию, что опять ждет ребенка.