Я пробегал из веранды, где я сплю, в туалет остаток ночи. Начался великолепный день. Яркое осеннее солнце прямо слепило чрез широкие окна веранды. Я купался в его лучах. Солнце было абсолютно равнодушно к моим страданиям! Воздух быстро нагревался и благоухал по-осеннему. Я продолжал бегать по одному и тому же маршруту: веранда – туалет – веранда – туалет. Пребывания под одеялом стремительно сокращались! Мама пыталась уговорить меня вызвать врача. Это меня раздражало. Я не видел необходимости. Потом прошел день. Я уже не бегал, а встал с постели и покорно шел в туалет. Рвоты как таковая исчезла. Были мучительные позывы. А вот понос становился профузным и зловонным. Я продолжал думать, что у меня пищевая интоксикация! Прошла еще ночь и еще прекрасный солнечный день… Еще ночь… За все это время я ничего не хотел, да и не мог взять в рот, в том числе и воду! На третьи сутки, к 12 часам дня, меня вдруг поразила мысль, «из меня льет, как из ведра бездонного, а не хочу и не могу выпить ни глотка воды! По всем правилам, я должен уже умереть!». Мысль меня эта поразила еще и потому, что я совершенно не чувствовал ни слабости, ни разбитости, и лихорадить меня тоже перестало! Начал понимать, что организм мой много потерял воды, и что наверняка нарушен водно-солевой баланс. Я также понял, что сам я с этим не справлюсь. То есть, ждать что, мой организм с этим, что со мной приключилось, справится, я понял, не стоит!

Тогда (вспомни, читатель, что я перенес и в каком состоянии продолжал оставаться!) я стал решать, как лучше мне поступить, в какую больницу обратиться! До Москвы, я понимал, что не доеду. Но, не потому, что умру по дороге, а – из-за поноса (он не прекращался!) Тогда я решил ехать электричкой до Клина. И даже стал собираться, сказав маме, что «в Клину у меня много знакомых врачей». Что мне говорила и советовала мама (она-то все правильно понимала и мысленно со мной прощалась!), я не слышал!

Я успел подойти к калитке, чтобы ехать в Клин (потом я подсчитал, сколько бы мне понадобилось времени, чтобы добраться до клинской больницы – 3 часа!) А мне оставалось жить только час! У калитки меня встретила подруга мамы, которая шла к нам, Увидев меня, она побледнела, схватила меня в охапку и, не слушая, потащила назад домой. Что-то начала громко говорить маме, и набирать телефон «СП». «Скорая помощь», к удивлению, приехала через 5 минут. Она была рядом с нашим домом! Через 45 минут я был в приемной инфекционной больницы Конакова. В этот день дежурила заведующая отделением. Врач с 20-ти летнем стажем врача-инфекциониста, недавно переехавшая из Петербурга, где она тоже возглавляла инфекционное отделение. Через десять минут я умер в реанимационном отделении. Через две минуты меня реанимировали. Что и сколько в меня ввели, прежде, чем перевели в бокс – я не знаю, и знать не хочу! Душа моя не успела, видимо, покинуть тело, ибо ничего я не видел и не слышал. Но, лежа в реанимации, я вспомнил переживания, которые я испытал в детстве, когда утонул мой друг. Я вспомнил то, о чем никогда раньше не вспоминал. А, может быть, смерть уничтожает прожитое время? И все болезни, которыми успевает переболеть человек за свою жизнь, когда он умирает, объединяются в одно-единственное страдание? Это и есть последнее наше переживание? У меня оно было классическим: Life after life!

Повторяю, что заболев сальмонеллезом, заразившись от кур через яйца (от своих кур или от кур завидовской птицефабрики, яйца которых я ел с гренками – навсегда останется тайной!), я страдал только непосредственно от тошноты и поноса. В перерывах между ними, я до конца чувствовал себя нормально, раз собирался ехать в Москву (5—6 часов понадобилось бы. чтобы добраться из Завидово на Соколинную гору в инфекционную больницу). Я не сомневался в своих силах, а мысли о смерти не было ни секунды! В аналогичном состоянии духа умер врач Геннадий Иванович Шевелев. Я, точно так же, как и он, не смог поставить себе правильный диагноз и понять, что умираю. Не смог поставить себе «правильный диагноз» и не догадался, что гибнет, и Сережа Елисеев, когда его байдарку, которую он держал мертвой хваткой, затягивал водоворот в омут.

Выше я описал свои ощущения, которые были у меня, когда я болел в детстве. Пишу эти строки сейчас, и вдруг возникает мысль: «А ведь у меня утонули два моих друга!» А для меня вода – родная стихия! Но, вернемся в инфекционную больницу города на Волге Конакова. По дорогу туда (как рассказала мне потом подруга мамы, Галина Ивановна Куприянова, которая сопровождала меня и присутствовала при мой смерти), я несколько раз терял сознание. Она тормошила меня, машину страшно трясло, может быть, поэтому я приходил в себя, и, вообще не умер.

Так вот, находясь уже в боксе (так называют изолированные друг от друга палаты в инфекционных больницах), под капельницами в обе руки, я вдруг вспомнил, что, придавленный теплым одеялом, которое душило меня и весь мир, превращая людей в черные запятые, в детстве, во сне или в обмороке, я летел с невероятной скоростью по длинному черному туннелю, стены которого были закруглены (туннель этот был как труба). Мне не было ни страшно, ни не приятно. Света в конце туннеля я не видел. Летя по туннелю, я ясно видел, несмотря на сплошную темноту, что меня сопровождает огромный жук. Туннель был не прямой, а с поворотами, и жук изящно поворачивался. К жуку у меня было двойственное чувство: он меня настораживал, ибо я не знал, что мне от него ожидать, но, при этом, мне не хотелось, чтобы он отстал, или опередил бы меня. Повторяю, что и тогда, когда я это вспомнил, и сейчас, когда пишу эти строки, я убежден, что мой полет с жуком произошел в детстве, а не тогда, когда я умер в конаковской инфекционной больнице.

В больнице я находился 3 недели. Именно там я услышал по радио, что погибла принцесса Диана. Ровно через год мы поехали с женой и ее сестрой Оксаной, (моя жена с сестрой однояйцовые близнецы, поэтому они неразлучны) в Египет. Какого же было мое удивление, когда на одной из стен туннеля в долине фараонов, ведущего к гробнице фараона, я увидел копию своего жука, сопровождающего мой полет во время болезни в детстве! Да и туннель, если выключить в нем свет, был точной копией туннеля, по которому я летал с жуком. Возвращаясь из Египта в Москву, я купил несколько, из разных камней, жуков скарабеев. Один из них, самый любимый мной, черный скарабей и сейчас передо мной. Он спас мне жизнь в детстве. Или в инфекционной больнице города Конакова? Может быть, и там, и там!

Кстати, я должен сказать, что когда я заболел сальмонеллезом, я еще не знал, какова моя, собственная формула смерти. То есть, не вычислял себе день смерти. Но, даже если бы знал, то, повторяю, вряд ли бы мое поведение было бы другим. Еще раз подчеркну – одно дело знать, совсем другое дело верить в то, что знаешь! Помните, в выше цитированном диалоге Матвея и Степана Разина о «Иисусе Христе», который знал, что будет распят в «Иерусалиме», тем не менее, шел туда? И Степан Разин знал, что идти на Москву – гибель для него, но шел? Не случайно, Матвей, имея в виду Христа и Разина, искренне спрашивает. «Вы, что, в смерть не верите, что ли?»