И в этот самый момент мимо нас, на долю секунды скрывая от меня своим шикарным телом все еще бубнившего себе что-то под нос Федю, неторопливо и уверенно прошел сам Андрей Македонский.

Старшекурсник, спортсмен, завоеватель девичьих сердец и по совместительству звезда нашего универа. Такой идеальный, что аж тошнит. Здесь его знал каждый, и каждый хотел с ним общаться, невзирая на его показную холодность и явную высокомерность. Его слегка пренебрежительное ко всему и всем отношение людей не отталкивало, а скорее наоборот притягивало. Я сталкивался с ним от силы пару раз за все время, но даже этого мне хватило, чтобы почувствовать себя неудачником и втайне ему завидовать. Да и как тут не завидовать? Высокий, широкоплечий, с шикарной (как я уже говорил) фигурой и копной густых черных волос. А еще эти пронизывающие карие глаза!

По пути поздоровавшись со всеми, с кем только можно, он открыл дверь деканата и грациозно проскользнул внутрь, оставив после себя шлейф дорогого мужского парфюма. Оглушенный древесным мускусным ароматом, я тупо уставился на закрывшуюся дверь.

— Прикиньте, этот педик на всех одноклассников слюни пускал, — вывел меня из оцепенения ехидный голос Краснова.

Машинально повернув к нему голову, я увидел, что он обращается к нашей группе. Когда смысл его слов дошел до моего от чего-то затуманенного мозга, я задохнулся от негодования. С трудом сдерживая гнев, я оттолкнулся от стены и процедил сквозь зубы:

— Что за бред ты несешь? Ты совсем охренел?

Наша группа, до этого зевавшая и поглядывавшая на часы, вдруг встрепенулась и теперь с интересом нас разглядывала.

— Бред говоришь? — Федя сузил свои и без того узкие глаза и сделал два широких шага в мою сторону. – Да? Тогда что за хрень сейчас была?

Два шага — и он уже стоит в метре от меня. Назревал конфликт, который до этого нам удавалось избегать. То, что происходило сейчас, отличалось от наших обычных взаимных оскорблений.

Пытаясь одолеть нарастающее волнение, я глубоко вдохнул, и после, медленно выдохнув, произнес:

— Не понимаю, о чем ты.

— Ну конечно ты не понимаешь! — воскликнул Краснов и затем громче, чтобы услышали все. – Я про то, как ты сейчас на Македонского влюбленными глазами пялился.

Это было уже слишком.

По окружившей нас толпе прошел удивленный, даже несколько шокированный вздох. Теперь уже все, кто находился в коридоре, оторвались от разговоров или телефонов и ловили каждое наше слово. Мне было ужасно неловко. Я словно кожей ощущал чужое, уже нескрываемое, внимание и немое осуждение.

Взяв себя в руки, я возмущенно прошипел:

– Заткнись и забери свои слова назад! Иначе…

Договорить я не успел. Краснов презрительно фыркнул, сложил руки на груди и, лениво растягивая слова, меня перебил:

— Иначе что? Ты же вроде сам мне на днях признавался, что влюбился в него по уши, что стонешь по ночам его имя и…

Не в силах терпеть эту мерзкую ложь, я толкнул его в грудь и зарычал:

— Хватить врать!

Федор покачнулся, но, к моему великому сожалению, на ногах устоял. Зато люди в ужасе шарахнулись назад. Начались так ненавистные мне перешептывания, кто-то даже додумался достать телефон и снимать этот позор на камеру. Голова шла кругом, мне не хватало воздуха, жутко хотелось куда-нибудь спрятаться, вот только сдаваться я не собирался. Отступлю — все примут гнусную ложь Клоуна за правду.

Тем временем, он брезгливо отряхнул одежду, словно я прикосновением мог его испачкать, и стал наступать на меня, вынуждая попятиться. Его рот открылся в попытке сказать что-нибудь мерзкое.

— Это ты вечно врешь, — выдал он наконец, и больно толкнул в плечо, отбрасывая меня к стене.

Мы не сразу заметили, что в воздухе повисла мертвая, пугающая тишина, и синхронно вздрогнули, услышав:

— Повтори, придурок, что ты сейчас сказал? — взбешенный, пробирающий до глубины души голос со стороны деканата.

Чееерт, вот только этого для полного счастья мне и не хватало. Я медленно повернул голову и затаил дыхание. Среди расступившихся студентов, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев, презрительно кривя губы и раздувая от ярости ноздри, стоял Андрей Македонский собственной, чтоб его, персоной.

Его карие глаза, остановившиеся на мне, так гневно сверкали, что мне стало не по себе. Прожигая меня взглядом, он брезгливо поморщился и двинулся на нас.

Наверное, сейчас, перед смертью, самое время упомянуть об одной маленькой, но значительной детали. Многие в универе, включая меня, знали, что он, мягко говоря, гомофоб до мозга костей. Именно поэтому все эти два месяца я тщательно старался его избегать. Завидев Андрея, я невольно опускал глаза и обходил его как можно дальше. Я боялся лишь своим присутствием спровоцировать конфликт. И вот теперь я в полном дерьме.