Хогг стоял, прикованный к месту.

— Мороженый пудинг, — сказал он. — В Саудовской Аравии. Тает при изготовлении. Знаете, как время.

— Ты себя хорошо чувствуешь, Хогг? — нахмурился мистер Холден, а Джон-испанец покрутил у своего правого виска коричневым пальцем, с печальной ухмылкой тряхнул головой. — Уверен, что со всем этим справишься, парень? Если нет, вот этот вот Хуанито всегда тебя может сменить. По-моему, он не спасует перед броском, если ты не сумеешь.

— Должен быть Хогг, — рассеянно сказал Хогг. — Пусть он боров, однако не Хогг. Приближается, — добавил он. — Что-то тут точно есть. Возвращается дар. Совершенно особенный. Надо пойти записать на бумаге. — В кабинете как бы присутствовал кто-то еще. Неужели она?

— А, коктейль, — облегченно кивнул мистер Холден. — Тогда ладно. Совершенно особенный? Прямо иди записывай, парень. Не забудь, авторские права наши. И еще одно. Парики. Надо быть в париках. Пускай плохо сидят, только надо, чтобы в париках. О’кей. Возвращайтесь в раздевалку.

Хогг вышел в легком угаре.

— Бесполезно надеяться удержать, — бормотал он, — неизбежность. — Что за чертовщина? Она точно тут; ведет глупую игру в прятки, сунув в рот палец, шмыгает туда-сюда по коридорам. В очень коротком платье.

Джон-испанец сказал:

— Что ты хотел сказать, hombre? Назвал меня боровом.

— Здоров, я сказал, здоров, — рассеянно отвечал Хогг. — Слушай, бар открывается через час. Мне надо к себе в номер.

— Ты сказал — здоровый боров? Я слышу. Не глухой, черт возьми.

Хогг рванулся к служебному лифту, который, он видел, вот-вот должен был приземлиться. Из открывшейся двери вышел очень аккуратный, несмотря на пухлость, молодой человек, неся что-то похожее на распечатку, извергнутую каким-нибудь отельным компьютером. Казалось, он смотрит прямо на Хогга, словно запрограммировал именно эту личность. Хогг вошел, хмурясь, голова полна слов, которые пытались под маршальские команды сами собой выстроиться в упорядоченное, хотя и загадочное утверждение. Джон-испанец хотел последовать за ним, но пухлый молодой человек преграждал ему дорогу. Хогг нажал нужную кнопку, посмотрел, как скользнувшая дверь срезает в латеральной проекции грозившего кулаком Джона, от которого, наконец, ничего не осталось, кроме остаточного изображения, засветившегося на роговице. Кабина лифта как бы оставалась на месте, только загоравшиеся цифры свидетельствовали о подъеме на этаж 34А, недоступный для гостей отеля. Мощная машина стремительно несла тебя к нему, хочешь ты того или нет. Хогг чуть в обморок не упал.

Он слепо вышел в автоматически открывшуюся дверь, нашарил ключ, почти ввалился в свою безрадостную клетушку. Бумага. Есть блокнот в линеечку, соответственно новому имиджу. Задыхаясь, он сел на кровать, начал писать. Она тяжело дышала ему в левое ухо, а голос ее почему-то стал по-детски шепелявым. Он писал:

Бесполезно надеяться удержать неизбежное,

Под рукой растекается ненадежная баррикада

Из недели, дня, часа, минуты, секунды,

Само время стремительно понесет тебя

в мощной машине,

Хочешь ты того или нет.

Потом вдруг тишина. О чем вообще идет речь? В чем смысл? Слишком много смысла в вашей поэзии, Эндерби. Кто-то это когда-то сказал. Вы, мой милый Эндерби, чересчур заботитесь о смысле. Роуклифф, один из особой троицы врагов. И Уопеншо, старавшийся раздавить череп. Хогг видел сильные волосатые пальцы, а череп только ухмылялся. Утешение уступающей кости. Но что должно произойти, чему придется подчиниться? Последнее рукопожатие, приглашение на целые поля пустого времени. Нет-нет, не совсем. И тут хлынул поток, словно кровь:

Так поэтому протяни ему руку,

Вступи в убедительный ворчливый спор,

Утешься утешением уступившей событию кости,

Подружись, и в приливе любви

Оно распахнет тебе голые акры,

Широкие и золотые.

Пророческий звоночек, словно что-то приятное грозит прийти, потом исчезнуть, причем исчезнуть без сожалений. Он чуть не плакал. Муза стояла у раковины. Ну и что? Какой завет заключен? Придется обождать, пока во сне все откроется полностью. Заколотили в дверь. Она спряталась, скользнув в дверцу крошечного платяного и посудного шкафа.

— Пуэрко, пуэрко! — кричал Джон-испанец. — Тоник неси в бар, черт возьми, старина!

— Отвали! — крикнул Хогг. — Убирайся, сволочь чесночная! — И тут, излучаясь из платяного и посудного шкафа, объявился последний станс:

Конечная граница ухода

Закрыта от крепкой безудержной хватки ветров.

— Ты, гад! Пудинг там жрешь! Я знаю, черт возьми!

Хогг писал, как предсмертное послание:

Ибо миг расставания — точка во времени,

Которая лишена протяженности

И не способна отбрасывать тени

Последнего

Стук Джона поглотил последнее, чем бы оно ни было. Спрятавшаяся в шкафу Муза печально качнула детской головкой. Хогг-Эндерби вскочил в ярости, отпер, потом распахнул рывком дверь. Джон едва не упал.

— Ладно, — выдавил сквозь зубы Хогг-Эндерби. — Давно ты этого дожидался, чертов hombre. Вместе со своим чертовым Франко и захватом проклятого Гибралтара. Ладно. — Что ж, Уопеншо и все прочие желают, чтобы он жил и действовал в реальном мире, не так ли, низком, вульгарном, где обыкновенные граждане не подчиняются цивилизованным ограничениям? Джон оскалил в ухмылке грязное золото, злобно выпустил когти. Низкий бармен Хогг сразу пнул его в голень. Джон бешено запрыгал, Хогг толкнул его на кровать. Джон сел утешать боль и одновременно пробовал пинаться, произнося без утонченной шепелявости самые грязные выражения провинциальной испанской бодеги. Хогг посмотрел, чем можно ударить, схватил дешевый стул, стоявший рядом со шкафом, а когда замахнулся, Джон снова встал на ноги. Устрашающе усмехнулся и молвил: