Шрифт:
Плоская голова змеи повернулась в мою сторону — свет золотистых глаз заставил меня оцепенеть.
— Он мой! — послышалось хриплое шипение, и оно разрушило чары.
Все еще держа меч двумя руками, я ткнул им в горло змеи. Она успела увернуться, но я все же задел ее, полосой снимая мясо с бока.
— Олав! Голову! — послышался голос Ворона.
Я заметил его — он старался выползти из-под отчаянно извивающихся колец змеи. Она все еще сжимала свою добычу в смертельных объятиях, но сила ее колец уже ослабла.
— Пригнись!
Припав на колени — по-иному тут было нельзя, — я размахнулся последний раз. Шипящая тварь устремилась на меня, но Меч Локи, словно зажив своей жизнью, описал дугу и со зловещим хрустом вонзился в змеиное тело.
Меня обдало брызгами крови. В умирающей твари оказалось слишком много сил — несмотря на то что я проткнул ее тело насквозь, плоская змеиная голова врезалась мне в живот, и я отлетел к стене. Тварь забилась на земляном полу в судорогах, колотя хвостом и шипя. В этот миг Ворон выбрался-таки из-под ее дергающихся колец и бросился на змею.
Вдвоем, мечом и ножом, мы добивали ее в меркнущем свете ее гладких колец. Под конец она совсем перестала дергаться — только время от времени последняя дрожь тревожила кровавое месиво, в которое мы превратили змею. Одновременно с ее жизнью погас и свет, и домовина погрузилась во мрак.
— Ворон, — позвал я в темноту, — ты жив?
Мрак отозвался хриплым дыханием. Я потянулся на звук и обхватил Ворона за плечи. Он навалился на меня, тяжело, с присвистом дыша. Мне показалось, что он ранен.
— Ты цел?
— Спасибо, — еле слышно отозвался он. — Ты пришел вовремя…
— Нам надо выбираться отсюда, — сказал я.
Ворон повис у меня на плече, скорее мешая, чем помогая. Приподнявшись, я нашарил развороченное отверстие в потолке, встал и выпростал руку, ощупывая пальцами осыпающиеся земляные склоны.
— Держись, — потормошил я Ворона. — Я вылезу первым и вытащу тебя.
— Не стоит!.. — отозвался было он, но я уже освободился из его объятий и полез вверх.
Мы выползли на вольный воздух и разлеглись на склоне. Ворон полусидел у самого провала, обхватив голову руками, и, покачиваясь, стонал сквозь зубы. Я осторожно потормошил его:
— Что там было?
Мой наставник встрепенулся, словно его снова схватили змеиные кольца.
— Не знаю, — глухо ответил он. — Сначала мне было страшно, но, когда вы меня засыпали, я почему-то успокоился. Даже хотел крикнуть тебе, что не стоит трудиться и оставлять отдушину — я ведь все слышал… Потом вы ушли, и я… Я долго сидел почти в полной темноте, не выпуская тело Мсты из объятий, потом уснул… Проснулся от того, что она схватила меня… Я думал, что умру во сне, но когда почувствовал ее кольца на своей шее, — Ворона передернуло от отвращения, — я захотел жить. Вспомнил про нож в сапоге… Потом пришел ты… Почему ты пришел?
— Я не мог иначе, — ответил я. — Если бы я уехал и бросил тебя наедине с… этой тварью, я бы не смог жить! Это ведь была она? Мста?
— Она, — вздохнул Ворон. — Ведьма, приходившая за моей душой…
Он поднял голову, оглянувшись на меня, и я увидел, что волосы его, еще недавно совсем черные, сейчас поседели.
— Зачем ты это сделал? — спросил Ворон. — Я был осужден на смерть!..
— Несправедливо! — воскликнул я. — Ты должен сам быть хозяином своей судьбы, не доверяя ее богам!.. Если ты был осужден, то их Суд ошибся! И ты должен заставить их признать это!
Глава 6
Лето кончилось, наступила осень с дождями и ожиданием зимы. Нескончаемой вереницей тянулись на юг птицы. Днем и ночью над Ильменем слышались их протяжные клики — журавли, утки, гуси и разная мелочь перелетная прощались с родиной. Перелетая с озера Нево, стаи приостанавливались на берегах Ильменя, как уходящий человек оборачивается на последнем повороте, чтобы еще раз бросить прощальный взгляд на покидаемый родимый очаг. Молодые вспоминали родину и трепетали перед долгой дорогой в светлый Ирий, старики вспоминали труды прошлых перелетов и старались оттянуть неизбежную встречу с тяготами пути.
На берегу, как вдовы, седели березы и роняли листву. Приникла к земле, выцвела отава. Держался только дуб на Перуновом капище, но и он после того, как отгремели последние грозы и заснул долгим зимним сном бог Громовник, как-то притих и поник, как старик, потерявший сыновей. Раненный стрелой Марены, Даждьбог тоже слабел и все с большим трудом поднимался по утрам на небо. Дни становились короче, и у солнца больше не было сил прогреть землю.
Осень была такой, как обычно, словно не было ей дела до людских тревог.