— Дайте ему вылежаться, — сказал отец.

А вскоре Дав поправился и сошел вниз, в общие комнаты. Правда, еще долгое время брат выглядел очень плохо. И все-таки он вместе со всеми пошел к фотографу, чтобы заказать свой портрет.

Началось это с мефрау Звахерс.

— Мы все сфотографировались, — сказала она моей маме однажды утром, когда зашла к нам выпить чаю. — Мы с мужем, дети. Знаете, ведь потом так приятно будет вспомнить. Кто знает, что с нами случится, а так хоть карточки останутся.

Мама согласилась с ней.

— Нам тоже надо сфотографироваться, это хорошая мысль.

— Тогда пойдемте в ателье к Смелтингу, — решил отец. И добавил, обращаясь к нам: — Постарайтесь получше выглядеть.

— Я не очень-то фотогенична, — сказала я. Мне не хотелось идти со всеми.

— При чем здесь это? — сказала мама.

— Ну правда, у нас ведь и так много снимков. Полон альбом.

— Там почти сплошь любительские карточки, на отдыхе, — возразила мама. — Давнишние.

— Зато естественные, интересные, — сказала я. — Не сравнить со студийными фотографиями.

— Смелтинг делает вполне хорошие портреты, — сказала мама.

Фотографироваться я не собиралась, но все-таки пошла вместе с ними. Лотта надела новое летнее платье. Свои иссиня-черные волосы она старательно взбила в пышную прическу. Они с Давом позировали Смелтингу, сидя на одной скамеечке.

— Смотрите на мою руку, — сказал фотограф и высоко поднял руку, брат с женой посмотрели на нее. — Теперь прошу улыбку, — продолжал менеер Смелтинг. Они разом улыбнулись. — Благодарю вас, — сказал он. — Следующий!

Мои родители тоже смотрели на его руку.

— Улыбайтесь веселей, — говорил фотограф. — На снимке надо выглядеть жизнерадостным и веселым.

— Я приду в другой раз, — сказала я.

Для менеера Смелтинга настала горячая пора. Поголовно все вдруг надумали фотографироваться. К нам то и дело заходили знакомые, показывали свои фотографии. Все снимались в одинаковых позах. Каждый смотрел на руку фотографа и каждый улыбался.

Однажды после обеда мама решила навестить мефрау Звахерс и кстати показать ей наши портреты. Но не прошло и получаса, как она вернулась расстроенная.

— Они уехали. Семейство Звахерс в полном составе скрылось от немцев. Соседи мне сказали. Все имущество Звахерсы оставили здесь. Я обошла весь дом. Комнаты выглядели так, точно хозяева никуда не уезжали.

Так мы в первый раз услышали, что некоторые люди скрываются от немцев.

— Куда же они уехали? — недоумевала я.

— Наверно, куда-нибудь в деревню, к крестьянам, — ответила мама. — Мефрау Звахерс ничего мне об этом не говорила.

— Еще бы, — заметил отец, — о таких вещах не трезвонят.

— Надо же, — удивлялась мама, — уехать и оставить без присмотра все свое добро!

— Уезжая в отпуск, тоже оставляют все дома, — сказала я.

— Ну и что? Тогда по крайней мере знаешь, когда вернешься, — возразила мама и добавила: — Да еще с четырьмя детьми. Как же это можно ничего не взять с собой?

— Скрываться, уйти в подполье, — сказала я отцу, — это, по-моему, все равно что добровольно уйти из жизни.

— Может быть, они правы, — ответил отец. — Сейчас ничего нельзя сказать.

— Мне так хотелось показать им наши фотографии, — огорчилась мама. — Кто знает, надолго ли они уехали.

Я всегда считала, что с нами ничего не случится. И сначала все никак не могла поверить, что это правда. Когда в то утро из Амстердама пришла телеграмма, моей первой мыслью было, что кто-то ошибся адресом. Но оказалось, телеграмма для нас.

Чтобы выяснить подробности, надо было позвонить в Амстердам. Пришлось нам с папой идти к одному из наших знакомых, женатому на акушерке. Жена его была не еврейка, поэтому ей оставили телефон, необходимый для работы.

Пока отец соединялся с Амстердамом, она собирала в темном чулане свой медицинский саквояж. Из телефонного разговора я поняла немного. Отец лишь изредка подавал односложные реплики — видимо, человек на том конце линии что-то подробно рассказывал.

Акушерка тем временем ходила по комнате, поискала что-то в комоде, ушла в другую комнату и опять вернулась. Это была крупная, высокая блондинка. Уличные туфли на низком каблуке при каждом шаге скрипели.