За соседним столиком сидел военный, с перевязанной рукой. О том, что он военный было понятно лишь по торчавшим из-за его щёк закрученным усам и по раненной руке. В Евпатории было несколько санаториев, превращённых теперь в госпитали для раненых. Легкораненые часто появлялись на пляже. Сам этот усатый был в одних трусах и совсем не загорелый, бледный, как покойник. Услышав разговор о войне, он повернулся к соседям:

– Уважаемые господа! Позвольте разъяснить вам ситуацию. Я воюю с четырнадцатого года.

– Будьте любезны, разъясните, – обрадованно повернулся в его сторону бывший судья.

– Недавно я прибыл на лечение с юго-западного фронта. Лично знаком с генералом Брусиловым. Слышали о нём?

– Ну, как же, кто не читал про «Брусиловский» прорыв, – поддержал разговор Володя Овчинников.

– А начинал я воевать во втором корпусе и участвовал в сражении на Мазурских озёрах. Вы не представляете, какая это была мясорубка. От нашего полка осталась одна рота. Я чудом выжил.

Усатый придвинул свой стул поближе к слушателям:

– Извините, не представился. Подпоручик Соломин. Насчёт предательства в высших эшелонах власти я согласен. Даже среди русских генералов есть немцы. Я им не доверяю. Да и в царской семье течёт немецкая кровь. У нас на фронте был случай, когда новобранцев посылали в бой с палками вместо винтовок. Патронов и снарядов не хватает, дисциплина на низком уровне, потому что солдаты голодные и плохо одеты. Голодных трудно заставить подчиняться и соблюдать военную дисциплину.

Володя с видом знатока заявил:

– Это всё царица-немка вредит. И слабовольный царь ей поддаётся. Об этом все говорят, а слухи зря не рождаются. И Петербург переименовали в Петроград не зря.

– Нет, господа, – вмешался Николай Николаевич, – государь наш порядочный человек и царица тоже. Нельзя верить слухам.

– А нам, откуда знать, ведь мы с царём не общаемся, – возразил Голубев.

И тут Николай Николаевич всех удивил, сообщив, что знаком с Николаем вторым лично.

– Что-то не верится, вы разве князь или министр? Как вас могли допустить в царскую семью? Извольте объяснить уважаемый, – совсем придвинувшись к столу, усомнился усатый.

– Можете не верить, но я расскажу всё, как было, – спокойно произнёс Николай Николаевич.

– Мы встретились с царём Николаем Романовым в январе 1904 года, в Петербурге. Там проводилась международная выставка детских игрушек «детский мир». Я в этот период работал инспектором-учителем художественной ремесленной школы в городе Тотьме, Вологодской губернии, и представлял на выставке работу своих учащихся. На выставке были игрушки из дерева, сделанные руками детей, их в ремесленной школе обучали рисованию и резьбе по дереву. Так вот, на выставку, в Таврический дворец пришёл сам Государь с супругой и детьми. Им очень понравились наши игрушки. Особенно Иван царевич на сером волке, и баба Яга в избушке на курьих ножках. По итогам выставки школу наградили золотой медалью, а меня царь премировал тысячей рублей и пригласил к себе поужинать. Во время ужина, познакомившись со мной, он сказал, что, если понадобится, то я могу обращаться к нему по любым вопросам.

– И какое впечатление он произвёл на вас? – спросил артист.

– Очень хорошее впечатление. Несмотря на то, что он так возвысился, был окружён важными людьми, в том числе и льстецами, всё же сохранил себя простым интеллигентным человеком, держался со мной на равных, обращался ко мне на «Вы».

– Да-а, это удивительно! – воскликнул Голубев.– Я слышал от знающих людей, что царь обращался к министрам на «ты».

– Но, самое удивительное дальше, – продолжал Николай Николаевич. – Царь по моей просьбе помиловал государственного преступника.

– Да как же это?

– Получилось так, что к нам в маленький северный городок Тотьму прислали несколько человек террористов в ссылку. Все они оказались не страшными, а напротив милыми интеллигентными людьми. Они заходили к нам в школу, познакомились со мной и учителями, помогали нам пилить дрова, делали всё, что мы попросим. Иногда я стал их приглашать к себе домой на чашку чая. У нас мы играли в шахматы, в лото и другие настольные игры, беседовали на разные темы, штудировали иностранные языки. Особенно я сдружился с Борисом Савенковым и с Анатолием Луначарским. Они отлично играли в шахматы. С Луначарским в ссылку приехала его жена, очень обаятельная и образованная женщина. Но вскоре она серьёзно заболела: местный врач подозревал у неё туберкулёз. Анатолий Васильевич тоже от неё заразился. Летом 1904 года я поехал к царю на поклон, просить о помиловании Луначарского. Ему запрещалось ехать с женой в Петербург к хорошим врачам. Царь принял меня без очереди, как старого приятеля, но помиловать революционера вначале отказался, тем более что начались революционные события: стрельба в разных городах, восстания крестьян. Мы с ним долго беседовали, думали, как выйти из этой ситуации. Царь при мне говорил по этому поводу с министром внутренних дел. Я дал Луначарскому хорошую характеристику, и, наконец, царь решился его помиловать.

– Непонятно, как вы с такими связями оказались в глуши, в местах для ссыльных? – с нескрываемым удивлением спросил Голубев.

– Я по своим убеждениям «народник», – пояснил Николай Николаевич. – Считаю, что бедность простого народа происходит из-за неграмотности. В этом я убедил и свою супругу. Чтобы победить бедность, надо ликвидировать неграмотность. Кроме того, я люблю заниматься рисованием и живописью, а в Тотьме школа имеет художественный уклон. Мне всё равно, где жить, лишь бы заниматься любимым делом. Теперь, по причине моей болезни, я живу с семьёй в Петербурге, то есть в Петрограде. По старой привычке я забываю, что он теперь Петроград.