В ее спальне не было ничего, кроме мебели. Все, что хотела, она забрала с собой, когда уезжала. Комната матери тоже была пуста: Лейни прибрала там через несколько недель после ее кончины, а всю мамину одежду и вещи отдала в благотворительное общество.

Совершив этот грустный обход, Лейни вернулась в прихожую, жалкая и потерянная.

— Ты ничего не хочешь отсюда забрать, Лейни? — спросил Дик, нарушая молчание впервые с тех пор, как они переступили порог.

Признаться, его удивило поведение Лейни: не было ни восторженных восклицаний из-за какой-нибудь безделушки, вызвавшей теплые воспоминания, ни горьких слез. Вспомнилось, как совсем недавно он вместе со своими братьями и сестрами совершил набег на чердак родительского дома. То был день воспоминаний и бурного веселья, когда, на свет Божий извлекались давно позабытые сокровища. Лейни же казалась в этом доме чужой.

— Нет, — покачала она головой. — Ничего.

Дику вдруг пришло в голову, что дом этот не просто пуст — он будто ненастоящий. Как декорации на съемочной площадке. Все вроде бы на своих местах, но какое-то невыразительное, двухмерное — нет ни глубины, ни индивидуальности.

— А личные вещи, семейные фотографии и все такое?

— Нет никаких фотографий — у мамы не было фотоаппарата.

— И тебя даже в детстве не фотографировали? — Ему не удалось скрыть недоверия.

Лейни с вызовом посмотрела на него.

— Нам были чужды сантименты. «Что за чепуха, какая же мать не собирает кипами снимки своего чада?» — мелькнула мысль.

— Может быть, фотографии твоих дедушки с бабушкой… — осмелился он продолжить.

— У меня их не было. Только мама. Лейни принялась беспокойно мерить шагами гостиную. Дик устремился за ней и, идя чуть сзади, продолжал расспрашивать:

— Когда умер твой отец?

— Не помню. Я была совсем маленькой.

— Твоей маме пришлось одной содержать вас обеих. Наверное, это было нелегко. Кем она работала?

Внутри у Лейни все сжалось. Не хотелось отвечать ни на один из его вопросов, однако Дик упрямо преследовал ее.

— В кредитном союзе крупной компании.

— А какой была твоя мама?

— Какой?

— Ну да, что она была за человек? Лейни ощетинилась:

— Зачем ты задаешь все эти вопросы?

— Хочу знать. Так что собой представляла твоя мать?

— Ну… примерно моего телосложения. Темные волосы, голубые…

— Я не о внешности. Меня интересует ее личность.

— Личность? — Господи, да зачем он ходит за ней по пятам и изводит вопросами?

— Ну да. Была ли она беззаботной и веселой? Хмурой, суровой, легкомысленной, интеллигентной? Какой она была?

— Она была моей матерью! — выкрикнула Лейни. — И все, просто матерью.

— И ты ее любила.

— Да!

— А она любила тебя. Лейни замерла, вцепившись в спинку кресла с продавленным сиденьем.

— Да, — процедила она. — Конечно, она меня любила. Ведь я была ее дочерью.

Дик обратил внимание на побелевшие пальцы и напряженно застывшие черты лица Лейни. Он давил на нее и сознавал это, но следовало довести разговор до конца, иначе не избавить Лейни от мрачных ассоциаций, связанных с этим домом.

— Что случилось с твоим отцом?

— Я говорила тебе — он умер.

— От чего? Когда?

— Не помню!

— Наверняка твоя мать время от времени вспоминала его, рассказывала тебе о нем. Она больше не вышла замуж — должно быть, очень любила твоего отца, раз долгие годы хранила ему верность.

Лейни облизнула пересохшие губы.

— Она… она почти о нем не говорила.

— Тебе не кажется это странным? Почему, на твой взгляд, она о нем не говорила?

В волнении девушка метнулась к окну и вцепилась в шторы.

— Откуда мне знать?

— Ты знаешь, Лейни. Скажи мне, почему твоя мама не любила говорить об отце.

— Это было давно. Какое это имеет значение?

— Имеет. Расскажи.

Лейни порывисто обернулась к нему с блестящими от слез глазами.

— Она не вспоминала о нем, потому что ненавидела его. Она забеременела, и он женился на ней по обязанности. Но, едва я появилась на свет, он ушел. Исчез. Бросил нас. И больше она его никогда не видела. Я его не знала. Ну как, теперь вы довольны, господин адвокат?

Волосы ее растрепались, груди судорожно вздымались при каждом вдохе, руки сжались в кулаки.

— Мне очень жаль, Лейни. Должно быть, это было ужасно для вас обеих.

— Иди к черту! — выкрикнула она и, вновь повернувшись к нему спиной, рывком раздвинула шторы. За окном смеркалось, и это только усугубило гнетущую атмосферу в доме. — Ты узнал все, что хотел. А теперь оставь меня в покое.

Он не мог — слишком далеко зашел. Они добились успеха, но еще не добрались до истоков ее тревог, а иначе было нельзя.