UR.ANUS
Собрание сочинений. Том 4
вернуться

Евтушенко Евгений Александрович
Шрифт:

Трусливым добрякам

Не может добрый быть трусливым.Кто трусит – тот не так уж добр.Не стыдно ль за себя трястись вами забывать, что смелость – долг?!«Добро должно быть с кулаками!..»А где же ваши кулаки?Вы, кто зоветесь добряками,вы подлецы – не добряки.Когда друзей напрасно били,кастетом головы дробя,вы их любили? Да, любили.Но вы любили… про себя.Когда их те клеймили всуе,кому б самим держать ответ,из доброты не голосуя,вы удалялись в туалет.А после, вам на удивленье,всем неразумным напоказ,нерасторопных, как тюленей,поодиночке били вас.Неужто же за столько летпонять на шкурах не смогли вы:кастет сильнее, чем эстет,прекраснодушный и трусливый!1962

«Мне нравится…»

Мне нравится, когда мне кто-то нравится,и с тем, что это нравится, не справиться.Когда лицо я вижу чье-то доброе —у плотника, солдата или доктора,мне хочется сказать им ненарошное:«Спасибо вам за то, что вы хорошие!»Мне нравится — и тут уж не исправитьсякогда мне сильно кто-нибудь не нравится.Когда я вижу чьи-то лица подлые,все затаенной злобы к людям полные,то хочется сказать мне им негромкое:«Спасибо вам за то, что вы недобрые!»Вы, люди-совы с душами полночными,вы — лучшие хорошего помощники,и тем, что вы хорошим помыкаете,вы помогаете ему, да! — помогаете!Его устойчивость — она для вас загадка.А это — вами данная закалка.И вы никак с хорошим не расправитесьи этим — еще более мне нравитесь!1962

«Профессор…»

Профессор, вы очень не нравитесь мне.А я вот понравился вашей женеи вашему сыну — угрюмому парню,который пошел, очевидно, не в папу.Мне все подозрительно в вас — и румянец,и ваш анекдотик про чей-то романец,и ежик ваш пегий с зализом на лбу.Я слишком румяных людей не люблю!И все же, профессор, какая удача,что с вашею рядом — товарища дача,что вы пригласили к себе по-соседски,что съели мы даже у вас по сосиске,и вот, напряженно и сумрачно тешась,я с вами играю в настольный теннис.Профессор, ни я и ни друг не забыли,что в самое трудное время вы былине с теми, кто бился, а с теми, кто бил,и предали тех, кто талантливей был.Профессор, тут дело не в личной злобе.Взгляните, как смотрит на вас исподлобья,угрюмо и мертвенно напряжена,красивая женщина —ваша жена.А мальчик, профессор, ваш мрачный мальчик,как нервно он бьет целлулоидный мячик,как едко не верит он вашим словами рвется отчаянно к нам, а не к вам!Профессор, мы с вами еще не сочлись.На почве пинг-понга мы просто сошлись.Профессор, ограблю я вас и ославлю.Жену еще, может, я вам и оставлю.Оставлю жену, но имейте в виду —я все-таки сына от вас уведу!1962

«Как ты женщинам врешь обаятельно…»

Как ты женщинам врешь обаятельно!Сколько в жестах твоих красоты!Как внимательно и обнимательно,как снимательно действуешь ты!Произносишь ты речи чуть странные,напускаешь дурманящий дым.Нежность – это оружие страшное.Побеждаешь ты именно им.Ни малейшей вульгарности, грубости.Только нежно погладишь плечо,и они уже делают глупости,и готовы их делать еще.И, вниманием не избалованные,заморочены магией фраз,как девчонки, идут на болотныеголубые огни твоих глаз.Они слушают стансы ласково,и, выплакивая им боль,ты влюбляешься по Станиславскому —вдохновенно вживаешься в роль.Но ведь женщины, – женщины искреннине актерски, а так, по-людски,и просты их объятья, как исповедьнакопившейся женской тоски.В их глазах все плывет и качается,ну а ты – уже стал ты другим.Так спектакль для актера кончается,ну а зритель живет еще им.Личность, в общем, до женщин ты лютая,как ты сыто бахвалишься сам.Это часть твоего жизнелюбия —поясняешь интимным друзьям.Почему же порой запираешься,в телефонную трубку грубя,и по-новому жить собираешься?Значит, мучает что-то тебя?И в плывущих виденьях, как в мареве,возникают, расплатой грозя,отуманенные обманамиженщин горестные глаза.Ты к себе преисполнен презрения.Ты в осаде тех глаз. Ты в кольце.И угрюмая тень преступленияна твоем одиноком лице.1962

Я ангел

Не пью. Люблю свою жену.Свою — я это акцентирую.Я так по-ангельски живу —чуть Щипачева не цитирую.От этой жизни я зачах.На женщин всех глаза закрыл я.Неловкость чувствую в плечах.Ого! Растут, наверно, крылья.Я растерялся. Я в тоске.Растут – зануды! Дело скверно!Теперь придется в пиджакепроделать прорези, наверно.Я ангел. Жизни не корюза все жестокие обидности.Я ангел. Только вот курю.Я — из курящей разновидности.Быть ангелом — страннейший труд.Лишь дух один. Ни грамма тела.И мимо женщины идут.Я ангел. Что со мной им делать!Пока что я для них не в счет,пока что я в небесном ранге,но самый страшный в жизни черт,учтите, — это бывший ангел!1962

«Ты – не его и не моя…»

Ты – не его и не моя.Свобода – вот закон твой жесткий.Ты просто-напросто ничья,как дерево на перекрестке.Среди жары и духотыты и для тени непригодна,и запыленные листыглядят мертво и неприродно.Вот разве тронет кто рукой,но кто – рассеянный подросток,да ночью пьяница какойщекою о кору потрется…Ты не унизилась, чтоб статьвлюбленной, безраздельно чьей-то.Считаешь ты, что это честно,хоть честность и не благодать.Но так ли уж горда собой,без сна, младенчески святого,твоя надменная свободаночами плачет над собой?!1962

Она

Она? Не может быть, чтобы она…Но нет, — она! Нет, — не она! Как страннос ней говорить учтиво и пространно,упоминая чьи-то имена,касаться мимоходом общих теми вместе возмущаться чем-то искренне,поверхностно шутить, а между темследить за нею, но не прямо — искоса.Сменилась ее толстая косаприческою с продуманной чудинкою,и на руке — продуманность кольца,где было только пятнышко чернильное.Передает привет моим друзьям.Передаю привет ее подругам.Продумана во всем. Да я и сам,ей помогая, тщательно продуман.Прощаемся. Ссылаемся (зачем?)на дел каких-то неотложных важность.Ее ладони неживую влажностья чувствую в руке, ну а затемрасходимся… Ни я и ни онане обернемся. Мы друзья. Мы квиты.Но ей, как мне, наверно, мысль страшна,что, может, в нас еще не все убито.И так же, — чтоб друг друга пощадить,при новой встрече в этом веке сложноммы сможем поболтать и пошутитьи снова разойтись… А вдруг не сможем?!1962

Три минуты правды

Посвящается памяти кубинского национального героя Хосе Антонио Эчеварилья. Подпольная кличка его была Мансана, что по-испански означает «яблоко»

Жил паренек по имени Мансанас глазами родниковой чистоты,с душой такой же шумной, как мансарда,где голуби, гитары и холсты.Любил он кукурузные початки,любил бейсбол, детей, деревья, птици в бешеном качании пачангинечаянность двух чуд из-под ресниц!Но в пареньке по имени Мансана,который на мальчишку был похож,суровость отчужденная мерцала,когда он видел ханжество и ложь.А ложь была на Кубе разодета.Она по всем паркетам разлилась.Она в автомобиле президентасидела, по-хозяйски развалясь.Она во всех газетах чушь поролаи, начиная яростно с утра,порой перемежаясь рок-н-роллом,по радио орала — в рупора.И паренек по имени Мансанане ради славы — просто ради всех,чтоб Куба правду все-таки узнала,решил с друзьями взять радиоцентр.И вот, туда ворвавшись с револьвером,у шансонетки вырвав микрофон,как голос Кубы, мужество и вера,стал говорить народу правду он.Лишь три минуты! Три минуты только!И – выстрел. И – не слышно ничего.Батистовская пуля стала точкойв той речи незаконченной его.И снова рок-н-ролл завыл исправно…А он, теперь уже непобедим,отдавший жизнь за три минуты правды,лежал с лицом счастливо-молодым…Я обращаюсь к молодежи мира!Когда страной какой-то правит ложь,когда газеты врут неутомимо, —ты помни про Мансану, молодежь.Так надо жить — не развлекаться праздно!Идти на смерть, забыв покой, уют,но говорить — хоть три минуты — правду!Хоть три минуты! Пусть потом убьют!1962