UR.ANUS
Собрание сочинений. Том 9
вернуться

Евтушенко Евгений Александрович
Шрифт:
Я отрекся от старого мира,отряхнул его прах с моих ног.Мне не надо златого кумира —почему же я так одинок?Я грущу по забытым эпохам,и сегодняшний мир мне не мил.Почему собираю по крохамстарый, нами разрушенный мир?Нас история подкузьмила.Всюду залпы шампанским жулья,и ухмылка златого кумиранадо всеми такими, как я…Москва, 7 января 2005

Из триптиха

Неприкосновенье

2. Ненадежный ангел

Я твой ангел ненадежный,неуютный, невозможный,но с тобою осторожный —так боюсь тебя задеть,и куда тебя мне деть?В моей жизни нету местадля тебя, а ты – невеста.На тебя грешно глядеть,а колечка не надеть.В двух концах тахты огромноймы лежали ночью темной, —зареклись так делать впредь.Между нами были версты,океаны, горы, звезды,лес, пустыни, гололедь.Но, как с неба дуновенье,счастье неприкосновенья —это больше, чем владеть.16 января 2005

3. И все-таки

И все-таки я с тобою,и все-таки ты со мной,зажатые шумной толпою,придавленные тишиной.И все-таки мы родные,а это нельзя не сберечь,и все-таки мы иные,чем были до наших встреч.У памяти столько заначек,что хватит их нам наперед,и кто-то из нас заплачет,когда из нас кто-то умрет.17 января 2005

Расплата

Так вот расплата за измены, —и мысленные, и во снах,я натыкаюсь, как на стены,на близких в собственных стенах.Измена может быть случайной,не страстью — чем-нибудь взамен,но не бывает она тайной —есть запах стойкий у измен.Хотел я быть родным всем в мире,но как признаться нам себе,что стали, если изменили,чужими в собственной семье?16 января 2005

Первая женщина

Любиночки – что за словечко…На посиделках у крылечкашепнула ты: «Смелее будь.Зайди под кофту… Там как печка».И пригласила руку в грудь.Медведь тряс цепью на дворе.Изба встречала, скрипнув глухо.«Я, коль сравнить с тобой, старуха.Шестнадцать есть?» Набравшись духа,я сдунул с губ небрежней пуха:«Давно уж было… В январе…»И золотилась медовуха,шипя в брезентовом ведре.Как танцевали мои зубыпо краю острому ковша,когда поверх овчинной шубыя ждал тебя, любить спеша.И ты сказала: «Отвернись»,а я совсем не отвернулсяи от восторга задохнулся,взмывая в ангельскую высь.Ты пригрозила, вскинув ступку:«Бесстыжий, зыркать не моги!» —и, сделав мне в душе зарубку,легко переступила юбкуи трусики, и сапоги,став нежным ангелом тайги.Давно вдова, а не девчонка,белым-бела, лицом смугла,меня раздела, как ребенка,рукой голодной помогла.На пасеке в алтайской чащесмущался я того, что гол,но я в тебя, дрожа от счастья,как во вселенную, вошел.И стал впервые я мужчинойна шубе возчицкой, овчинной.Тебе с отвычки было больно —пять лет назад был муж убит.Закрыла ты глаза невольно,его представив, может быть.Был пчелами твой лоб искусан.Узнав, что мне пятнадцать лет,упала ты перед Иисусом,рыдая: «Мне прощенья нет…»И он простил тебя, конечно,за то, что ты, почти любя,стекляшкой бедного колечкав меня вцарапала себя.И всею истовостью тела,грудей нетроганно-тугихты наперед тогда хотела —чтоб я любил тебя в других.25 января 2005

Кузнецкий мост

Маленькая поэма

Был Кузнецкий мост, спекулянт, прохвост.Сразу после войны у Кузнецкого —не осталось ни великосветского,ни ямщицкого, ни купецкого.Да и я лет в четырнадцать не был прост —выручал меня, правда, мой дылдин рост,но во мне было мало детского —больше риска шпаны молодецкого.Не скажу, что был гол — жмых глодал и глагол.Я дрова за дрова у соседей колол.Стал Кузнецкий любимейшей из всех моих школ.Я в барыги особенные пошел —это книжные были барыги.Открывался мне полуподпольнейший пласт —Гумилев и Кузмин, и неведомый Пяст.Для мильтонов я был странновато грудаст,ибо прятал за пазухой книги,тяжеленные, словно вериги.Торговал я Уилки Коллинзом —«Лунный камень» тогда шел на ять,да и Южным и Северным Полюсомя вполне бы сумел промышлять.Но однажды какой-то запуганный хмырьподошел, озираясь (как будто в Сибирь упекут его, если разыщут),хрипанул мне сквозь шарф,водку в душу вдышав:«Есть Есенин… Возьмешь сразу тыщу?»Я нашел пацаненка со мной одних летпод веселенькой кличкой — «Шкилет».У него было трое сестренок,и он был до прозрачности тонок.Со «Шкилетом» мы живо за дело взялись —за часок разгрузили облупленный ЗИС.В чердаке знаменитого Дома моделейкнижки спрятали мы от метелей,и предстал перед нами, подростками,однотомничек тощий с березками.От Есенина руки побаливали,и себя мы стихами побаловали.А стихи были взрослые, но и ребячьи.Это было про нас и про всех:«Покатились глаза собачьиЗолотыми звездами в снег».Посиневший «Шкилет»,никакой не поэт,позабыл свою книготорговлю,и, светясь, будто в церковке сельской свеча,вслух читал эту книжку, распевно мыча,как рязанскую песню коровью.На Кузнецком запахло выпасом.Люди были изумлены: «Неужели Есенина выпустили?»,словно выпущен был из тюрьмы.Я, страницы раскрыв наудачу,так читал, будто тоже сидел вместе с ним:«Не жалею, не зову, не плачу,Все пройдет, как с белых яблонь дым».И вдруг передо мной, как из тумана, мама.Мне не было страшней во сне советском,чем на ходу столкнуться с ней здесь, на Кузнецком.И фронтовой певицы сан — он был бы так унижентем, что я стал – родимый сын — барыгой книжным.В день двадцать первых именин, в ту пору золотуюона на конкурсе всех Зин выиграла вчистую.Ее покинул муж второй. Покинул голос.Со мной и крошечной сестрой, за нас она боролась.Среди неяблонной пурги в шубейке ветхой,стояла, скрыв у глаз круги под вуалеткой,и цвета не ее волос — жгуче-кофейныйк ней после тифа как прирос парик трофейный.Но все-таки в Москве тех зим, сугробной, саннойона была среди всех Зин красивой самой.«Ты что тут делаешь, сынок? Узнала, хоть слепая…»А я от страха чуть не взмок… «Я… книжку покупаю».«Какую книжку? Дай сюда… Не верится – Есенин!Издали снова! Вот так да! И нет землетрясенья?Постой, а где ты деньги взял? В коробке от ландрина?»«Грузить ходили – на вокзал… Рассказывать все – длинно…»И тут «Шкилет» сыграл спектакль, легко и хватко:«Мадам, для вас почти за так… Всего тридцатка!»Пошли мы с мамой по Неглинке.На ее первые сединкисадились бережно снежинки.И вдруг она призналась мне:«Перед Есениным когда-тобыла я очень виноватаво время бурного дебата:«Грусть не для пролетариата!»Да, впрочем, толку маловатов столь поздно признанной вине».Ах, Кузнецкий мост, ты мне дорог, прохвост.Здесь сошлось в моей жизни в сплошной перекрествсе, что было разбито, рассеяно,было столько здесь встреч, было столько разлукздесь случилось, что вдруг из моих же рукподарила мне мама Есенина.29 января 2005

Любовник

Я так скажу – немножко в шутку,а очень множечко – всерьез —когда летишь по первопутку,то поцелуй хрустит в мороз.«Любовник» – стало редким словом,как, впрочем, и «любовница».Любовью не бывал я сломлен,а если был – не до конца.Пройдя сквозь искус донжуанства,ряд горьких истин разжевали до того я дожелался,что и желать я разжелал.Но я любил – пускай чуть-чутьно,пускай хоть краешком души,и мне со всеми было чудно,и все мне были хороши.И пить любовь из любопытствамои уста легко могли,как воду из следов копытцевпрелестных козочек земли.Встречал я, правда, и коварных,с какими лучше не балуй,но, к счастью, я из благодарных,хотя б за полупоцелуй.И ощущал себя я вроделюбовником не только их,но и всего, что есть в природе,волн и пшеничных, и морских.В любви есть коллекционеры,разборчивые знатоки,а я любил без всякой мерыот неразборчивой тоски.Есть неразборчивость от Бога.Она чиста тем, что щедра,и предпочтет рычанью догаписк беспородного щенка.Люблю я столькое на свете,влюбляться в столькое горазд.Все, что люблю на этом свете,мне угодить на тот не даст.Могу воробышкам, к примеру,шепнуть: «Любимые мои…»Я не из коллекционеров,я – из любовников земли.1 февраля 2005

Поэт и священник

Я шел по Иерусалиму, и воздух звенел, как стекло.Жарой меня просолило и совестью пропекло.Шатаючись от упорства, я стену нашел, где Христосладонью о стену оперся, молчанием речь произнес.Вот признак, что в сердце есть сердце — стоять за других до конца.Неважно, на что опереться, но лишь бы на чьи-то сердца.И столькие поколенья от детскости и любвив то самое углубленье вжимали ладони свои.…В религии я своенравный. Был бабушкой тайно крещен,но, как пионер православный, всерелигиозно взращен.Поэт и священник из Польши не мог отменить все, что пошло,но кажется мне по всему — он сделал, наверное, больше,чем это казалось ему.Вначале был слишком политик и слишком порой однобок,но в стольких запутанных нитях запутался бы и Бог.Он понял – сплетенность религий нам всем – ариаднина нить.Когда-нибудь кто-то великий сумеет их соединить.В содоме политики, денег, когда неподкупного нет,поэт – это тайный священник, и тайный священник – поэт.Судьбой на распятие брошен, простил он убийцу, как брат,и даже покаялся в прошлом, в котором был не виноват.Над бедностью он не вознесся, в себе ее с болью носили даже за крестоносцев прощения попросил.А мы не устали возиться с оправдыванием чумы.За наши костры инквизиций еще не докаялись мы.Что ждет нас? Пока все мы в яме интриг, воровства и войны.Что может спасти? Покаянье и неповторенье вины.Застряли мы в нравственной лени, но верую, что неспростая чувствую в том углубленьи тепло от ладони Христа.Талса, Оклахома, 4–7 апреля 2005