Затем последовал шквал вопросов и ответов. Кляйнман старался выказать свою начитанность и преуменьшить познания доктора. Хольман терпеливо отвечал. В конце концов, он был членом команды, и ему не хотелось показывать всем, каким дураком был Кляйнман. Только Лора Амхерст хранила молчание, прекрасные пепельные волосы, подчеркивали ее бледность. Позднее, когда пассажиры ушли отдыхать и на корабле все затихло, Хольман вызвал меня.

– Садись, Джон, - он указал на стул в тесной амбулатории.
– Как тебе наши пассажиры?

– Как всегда.

– Кажется, невысокого ты о них мнения?
– Он не ждал ответа и не получил его.
– А что ты думаешь о блондинке?

– О Лоре Амхерст?

– Да, о ней.
– Он уставился на шкафчик с инструментами.
– Она вдова, вдобавок овдовела недавно. Не нравится мне все это.

Я знал, что он имеет в виду, но ничего не сказал. Есть темы, которые можно обсуждать сколько угодно, а есть такие, что раз поговорил - и баста. Я не мог говорить об Ахероне. Я сделал вид, что смотрю на часы, и Хольман понял намек.

– Итак, ты не хочешь говорить об этом, - сказал он упавшим голосом. Что ж, я сделал все, что мог, остается только надеяться на лучшее. Но она вдова, и я уже пригляделся к ней.
– Он тряхнул головой.
– Черт бы побрал эти слухи. Почему люди не могут поверить тому, что есть на самом деле?

– Может быть, она и поверит.
– Я встал и пошел к дверям.
– Ты все очень убедительно объяснил.

– Но ведь недостаточно убедительно, а, Джон?
– Он посмотрел на меня исподлобья.
– Так я и думал.
– Он вздохнул.
– Ладно, подождем до завтра. Спокойной ночи, Джон.

– Спокойной ночи, доктор.

Когда я уходил, он не сводил глаз со шкафчика.

Смутные очертания Ахерона возникли перед нами на следующее утро, и мы завтракали под пронзительное гудение гравитационного двигателя. Завтрак уже закончился, когда мы вошли в атмосферу, посуда еще до посадки была убрана, и пассажиры ждали, когда откроются воздушные шлюзы. Хольман, как обычно проводил инструктаж вместо капитана.

– Ничто не может причинить вам вреда на этой планете. Но есть одна серьезная опасность. Каждый раз мы приземляемся в одном и том же месте, среди кустов протоптаны тропинки, вы не должны сходить с них ни на шаг.

– Почему?
– Кляйнман, как всегда, был невыносим.
– Если нам ничего не угрожает, то что же в этом опасного?

– Вы можете заблудиться, - терпеливо объяснил Хольман.
– Кусты высокие, и заблудиться очень легко. Не сходите с тропинок, и вам это не грозит. Он улыбнулся.
– Честное слово, вы ничего не потеряете, если последуете моему совету.

Дело было не только в этом, но он, видимо, решил не тратить слов попусту. По обыкновению пассажиры выслушали инструктаж беспечно и равнодушно и явно собирались поступать как им заблагорассудится. Под наблюдением Хольмана они прошли через шлюз, сопровождавшие их члены экипажа следовали в некотором отдалении. Он, должно быть, заметил выражение моего лица, потому что подошел ко мне и серьезно посмотрел на меня.

– Может, не пойдешь на этот раз?

– Не могу.

– Смог бы, если бы захотел!
– рявкнул он, затем уже мягче добавил: Зачем тебе это, Джон? Что тебе это даст?

– Извини, - я не хотел спорить с ним.
– Мне нужно идти работать.

Работа не заняла у меня много времени, об этом я позаботился заранее. Как всегда на Ахероне, я торопливо покончил с делами, мысли мои были далеко. Когда я закончил, Хольман был занят: трое, в том числе и Кляйнман, вернулись на корабль с изрезанными в кровь руками. Мне было слышно, что говорил доктор, перевязывая раны.

– Я ведь предупреждал вас, - говорил он.
– Кремний - это стекло, а стекло - вещь твердая, нехрупкая. Что случилось?

– Я хотел сорвать несколько стручков, - сказал Кляйнман, - попытался сломать ветку.
– Он выругался, возможно, от боли.
– С тем же успехом я мог бы схватить пригоршню ножей.

Я направился к воздушному шлюзу и не услышал, что ответил Хольман.

Член экипажа, стоявший у шлюза, узнал меня и вновь повернулся лицом к зарослям, окружавшим корабль. Слабый ветерок едва ощущался, но даже через поляну был слышен звон колокольчиков.

Я побежал в сторону долины, и звук усилился.

Это было в стороне от тропы, но я знал дорогу. Я осторожно пробирался между высокими кустами и остановился, только когда добрался до знакомого мне места. Передо мной был крутой обрыв, а далеко внизу долина, сплошь покрытая кустарником, склонившимся под тяжестью блестящих стручков. Я ждал затаив дыхание, наконец ветер усилился, и началось.

Звон колокольчиков невозможно описать словами. Другие пытались сделать это, но не смогли, а я не поэт. Нужно услышать эту музыку и понять, а один раз услышав, невозможно забыть. В долине были тысячи кустов, усыпанных стручками, она звучала, как огромный резонатор. Звук поднимался наверх волной, множество нот, все, какие только возможны, вместе и по одной, сливались, переплетались в бесконечном разнообразии мелодий. В этой музыке были все звуки, все, какие только могли быть.