А мужику все нипочем. Он вниз не смотрит, он вверх смотрит, счастье среди звезд выглядывает. Картоху съест, усы оботрет, поплюет на руки и за топорище. Тюк-тюк. Тюк-тюк. Спорится работа. Сосной пахнет, смолой и звездами. Стружка кудряшкой крутится и на землю, как снег, сыплется. Долго летит, ох долго!

Жена посидит так на перекладинке, щеку ладонью подперев, посмотрит на муженька, повздыхает, да и вниз полезет, сынам завтрак варить. А вниз путь и еще страшнее. Уж ветер воет, чугунок из рук рвет, за волосья дергает - того гляди свалит. И видно, как далеко солнце красным боком из-за холмов вылазит. А внизу совсем ночь и деревни не видно, а только чуть слышно, как собаки в темноте брешут.

А мужик ни ветра не чувствует, ни солнца не видит - считает, сколько до счастья вершков осталось. Так бы, наверное, и долез, не случись однажды беда. Не уследили сыны, как подрылся под жердины кабанчик. Знать бы мужику об том, может, исхитрился, ухватился бы за какое облако, подвязал бы лестницу. А так только и успел, что "ой" сказать да руками взмахнуть. И полетел вниз кувыркаясь. Летел и все думал - всего-то чуточку, всего-то полжердиночки до счастья не долез!

Упал мужик прямехонько в глубокий овраг, в самую стружку. А насыпало ее там видимо-невидимо! Тем и спасся. Только синяков да шишек наставил, да бок сильно зашиб. Но жив!

Пришел домой, а сыны попрекают:

– Говорили тебе, папашка, - задай корм кабанчику. А ты не внял, на небо полез. Через то и пострадал!
– и за общий стол папашку не пускают.
– Ты, - говорят, - пашеничку не сеял, не убирал, за скотинкой не ходил. А в лесенке твоей вовсе никакого проку не оказалось! Вот и не обижайся!

И стали ему еду на специальную лавочку-приступочку ставить, за печкой. Да не то, что все едят, а то, что от обеда осталось.

Отец не протестует - послушно бултыхает ложкой в пустой жиже и все какие-то чертежики на печи палочкой выскребает. Залезет на печку, бороду чешет и чертит, и чертит. Сыны рисунки смотрели ничего не поняли, но инструмент плотницкий весь на всякий случай на зады снесли и в огороде, в скрытном месте, зарыли.

Отец выздоровел - хвать за топор, а топора-то и нету. А сыны говорят:

– Вот что, тятька! Хватит печку боками вылеживать. Захребетника нам в хозяйстве держать вовсе даже без пользы. Может, ты пахать да боронить по хворости своей не можешь, а за скотинкой ходить, да двор мести, да баньку топить, похлебку варить - исхитрись! А будешь сызнова лестницы колотить - так мы тебя со двора взашей погоним, хоть ты и батька наш. Так и знай. Наше слово крепко!

Батька сказал:

– Ага, - и стал справно из-под скотины выносить и двор мести. Только нет-нет, да на небо посмотрит. А в самое лето опять к попу отправился. Говорит:

– Строил я лестницу, да упал! Как же мне до неба добраться?

Поп квашеной капустой хрупает и молчит. А когда целую миску схрупал, отвечает:

– Дурень ты, мужик. Разве ж так на небеса попадают? Кто же в царствие небесное по жердинам да немытый-нечесаный, в лаптях лезет? На небеса легким, бестелесным ангелочком вспархивают. Душой сизокрылой возносятся. И за то получают вечную благодать. Вечную! Понял?

– Ага!
– сказал мужик.

Пришел домой, лег на сундук, руки на груди сложил пучочком и стал ждать, когда душа из него сизокрылым ангелом вон выпорхнет. Лежит так день, лежит два. От еды отказывается, на двор не ходит, про себя терпит. И вот-вот уже, кажется, за счастьем отлетит. Уж нисходит душа на самый на краешек язычка и на цыпочки привстает. Кажется, дыхни легонько, и с дыхом тем последним воспарит душа в синеву небес, навстречу вечному блаженству.

Но никак не дают папашке последний дых изо рта выпустить.

– Дедунька! Ты мне помочь пришей!
– просит внук и теребит мужика за ус.

– Бабка пришьет!
– отвечает дед и снова в потолок смотрит.

– Дедунька! Помочь пришей!
– канючит внук.

– Кышь отседа! Проклятушший!
– кричит дед. Душа соскакивает с языка, ныряет в самое нутро и долго не хочет оттуда вылазить.

– Ну-ка слезь с сундука. Че разлегся - не кровать чай! требует невестка. И тащит со дна сундука льняные мужнины шаровары.

А то соберутся со всей деревни старухи и такой вой учинят, что любой покойник, даже при жизни глухим бывший - не выдержит. А еще мыши ноги топчут, котище когти о голые пятки дерет, тараканы под рубахой да под штанами туда-сюда шастают, мухи глаза засиживают, клопы под мышками ворочаются, кровь сосут - спасу нет. И целый день, целый день галдеж. Дети орут, коты орут, бабы ухватами гремят, сыны жен-молодух по углам жмут, а те ну визжать во всю глотку. Тьфу! Маета одна!

Не выдержал мужик таких измывательств - встал и пошел сызнова к попу.

– Что же мне делать?
– говорит.
– Где счастье сыскать?

Долго поп книги толстые листал.

– Вот, - говорит.
– Там хорошо, где нас нет!

– А где это?
– спросил мужичонка.

– Не знаю. Про то в книге не писано!
– отвечает поп. Наверное, где нас нет.

– Ну и ладно, - сказал мужик и шапку оземь кинул.

Пришел домой, взял котомку и айда куда глаза глядят!

Только из ворот вышел, догоняют его сыновья и говорят:

– Вот что, тятька. Ты свои лапти новые сымай. Они тебе без надобности. Тебя все одно волки задерут. А в лаптях лыко новое, им сносу не будет. В них хошь в поле, хошь в церкву пойти можно. А мы тебе за лапти сала кусок дадим, - и дают кусок сала с ладонь.