– У нас не будет ни одной спокойной минуты, пока этот таракан бродит вокруг дома, - торопливо доказывала она.
– Какой смысл тебе оставаться? А он не уедет, пока бриг здесь. Ты же знаешь, что он не уедет.

– На него следовало бы донести за бродяжничество, - прошептал Джеспер с досадливым смешком.

– Ты должен сняться с якоря на рассвете, - чуть слышно приказала Фрейя.

Он удержал ее по методу возлюбленных. Она укоряла его, но не сопротивлялась: ей тяжело было его отталкивать. Обнимая ее, он шептал ей на ухо:

– В следующий раз, когда мы встретимся, я буду держать тебя вот так там, на борту. Ты и я, на бриге... весь мир, вся жизнь...
– А потом он вспылил: - Удивляюсь, как я могу ждать! Я чувствую, что должен увезти тебя сейчас, сию минуту. Я мог бы убежать, неся тебя на руках, вниз по тропинке... не оступаясь... не касаясь земли...

Она не шевелилась. Она прислушивалась к страсти, дрожавшей в его голосе. Она говорила себе, что если она чуть слышно скажет "да", шепотом даст согласие, он это сделает. Он способен был это сделать - не касаясь земли. Она закрыла глаза и улыбнулась в темноте, с приятным головокружением отдаваясь на миг обнимавшим ее рукам. Но раньше чем он успел поддаться искушению и крепче сжать ее в объятии, она выскользнула из его рук и отступила на шаг назад, вполне владея собой.

Такой была стойкая Фрейя. Она была растрогана глубоким вздохом, вырвавшимся у Джеспера, который не пошевельнулся.

– Ты безумный ребенок, - с дрожью в голосе сказала она. Потом сразу переменила тон: - Никто не может меня унести. Даже ты. Я не из тех девушек, которых уносят.
– Его белая фигура как будто съежилась перед силой этого утверждения, и она смягчилась: - Разве не довольно с тебя сознания, что ты... что ты меня увлек?
– прибавила она ласково.

Он прошептал нежные слова, а она продолжала:

– Я тебе обещала... я сказала, что приду... и я приду по своей собственной свободной воле. Ты будешь ждать меня на борту. Я поднимусь на борт одна, подойду к тебе и скажу: "Я здесь, дитя!" А потом... а потом пусть меня унесут. Но не человек унесет меня, а бриг, твой бриг... наш бриг. Я люблю его!

Она услышала нечленораздельный звук, похожий на стон, исторгнутый восторгом или болью, и ускользнула с веранды. Там, на другой веранде, сидел другой человек, - этот мрачный, зловещий голландец, который мог натравить ее отца на Джеспера, довести их до ссоры, оскорблений, а быть может, и драки. Какое ужасное положение! Но даже оставляя в стороне эту страшную возможность, она содрогалась при мысли, что ей придется прожить еще три месяца с расстроенным, измученным, сердитым, нелепым человеком. А когда настанет день, тот день и час, - что сделает она, если отец попытается силой ее задержать? В конце концов ведь это было возможно. В состоянии ли она будет бороться с ним? Но чего она боялась вполне реально - это сетований и жалоб. Сможет ли она им противостоять? Какое это будет уродливое, возмутительное, нелепое положение!

"Но это не случится. Он ничего не скажет", - думала она, поспешно выходя на западную веранду. Видя, что Химскирк не пошевельнулся, она села на стул у двери и стала смотреть на него. Оскорбленный лейтенант не изменил своей позы, только фуражка упала с его живота и лежала на полу. Его густые черные брови были сдвинуты, он искоса поглядывал на нее уголком глаза. И эти косые взгляды, крючковатый нос и вся его громоздкая, неуклюжая фигура, развалившаяся на стуле, показались Фрейе до того комическими, что, несмотря на все свое беспокойство, она невольно улыбнулась. Она сделала все возможное, чтобы придать этой улыбке оттенок примирительной. Ей не хотелось зря раздражать Химскирка.

А лейтенант, заметив эту улыбку, смягчился. Ему никогда не приходило в голову, что его внешность флотского офицера в мундире могла показаться смешной девушке без всякого положения - дочери старика Нельсона. Воспоминание о ее руках, обвившихся вокруг шеи Джеспера, все еще раздражало и возбуждало его. "Плутовка!
– думал он.
– Улыбаешься, а? Так вот как ты развлекаешься! Ловко одурачила своего отца, а? Ну, хорошо, посмотрим..." - Он не изменил своей позы, но на его сжатых губах появилась улыбка, мрачная, не предвещающая добра, а глаза снова обратились к созерцанию ботинок.

Фрейю бросило в жар от негодования. Она сидела ослепительно красивая при свете ламп, положив на колени свои сильные изящные руки...

"Отвратительное существо", - думала она. Внезапно ее лицо вспыхнуло от гнева.

– Вы до смерти напугали мою горничную, - громко сказала она.
– Что это на вас нашло?

Он так погрузился в мысли о ней, что звук ее голоса, произнесшего эти неожиданные слова, заставил его вздрогнуть. Он поднял голову с таким недоумевающим видом, что Фрейя нетерпеливо продолжала:

– Я говорю об Антонии. Вы ушибли ей руку. Для чего вы это сделали?

– Вы хотите со мной ссориться?
– хрипло спросил он с удивлением. Он моргал, как сова. Он был смешон. Фрейя, как все женщины, остро улавливала в наружности все смешное.

– Пожалуй, нет, - не думаю, чтобы я хотела ссориться.

Она не могла удержаться. Она рассмеялась звонким нервным смехом, ж которому неожиданно присоединился грубый смех Химскирка:

– Ха-ха-ха!

В коридоре послышались голоса и шаги, и на веранду вышел Джеспер со стариком Нельсоном. Старик одобрительно посмотрел на свою дочь; он любил, чтобы у лейтенанта поддерживали хорошее настроение. И он тоже стал хохотать за компанию.