Пятьдесят на пятьдесят.

Такая лобовая попытка могла закончиться вооруженным решением проблемы. Особенно сейчас, когда у Фрунзе появилась группа верных и лично преданных бойцов. Этаких «латышских стрелков» нового разлива. А ведь в годы Гражданской злые языки болтали, будто бы советская власть держится на еврейских мозгах, латышских стрелках и русских дураках. Шутка, конечно. Но в любой шутке была лишь доля шутки…

Сталин отчетливо уловил опасность ситуации. Хотя и не сразу. Фрунзе оказался весьма недюжинным оратором и актером. Настолько сильным, что даже его поначалу ввел в заблуждение. Выиграл время. А потом стало уже поздно. И теперь каждый день работал на него – на Фрунзе, позволяя все сильнее укреплять свои позиции. А ведь еще был Дзержинский, в решительности которого Иосиф не сомневался ни на мгновение. Этот человек мог убить любого, если бы посчитал его изменником революции. В том понимании, которое он сам в этот вопрос вкладывал…

Сталин еще раз попытался пыхнуть трубкой, но табак прогорел. И он принялся ее прочищать. Несколько более нервно, чем обычно. Потому что его терзали смутные сомнения относительно гибели Зиновьева и бегства Ягоды. И лично он подозревал в этом деле Фрунзе и Дзержинского, хотя и не имел никаких, даже косвенных доказательств.

Слишком уж они выигрывали от этих событий.

Слишком уж он от них проигрывал.

Совпадение? Вряд ли.

Хотя иногда, грешным делом, он даже помышлял о высших силах, которые стали слишком явно вмешиваться. Начиная с, без всякого сомнения, чудесного выживания наркома. Скорее даже воскрешения. Он был уже много лет как атеист, но волей-неволей прошлое давало о себе знать. И такие мысли нет-нет да залетали в его голову, немало нервируя и – чего уж стесняться – пугая. Ведь одно дело бодаться с попами, и совсем другое – с Богом… который вдруг мог оказаться не сказкой для дураков. Тут любой испугается. Слишком уж неравные силы.

Иосиф гнал от себя эти дурные мысли.

И пытался утонуть в делах, в рутине, забивая голову чем угодно, лишь бы не таким вот «душеспасительными» рассуждениями. И лихорадочно пытаясь что-то предпринять. Не только в рамках борьбы за власть, но и для самоуспокоения. Чтобы убедить себя в отсутствии какой-либо мистики и вмешательства высших сил в это дело.

Как разбить этот дуэт из Дзержинского и Фрунзе? Он видел только один выход – через поддержку внутренней борьбы в РККА. Там ведь хватало недовольных реформами Фрунзе и тем, какие роли он им отвел в новой армии. Прежде всего Тухачевский. Амбициозный и мрачный, с запредельным самомнением. Он почти всегда пытался оппонировать наркому. И постепенно выкристаллизовывался как новый центр силы. А рядом с ним Якир, Егоров, Путна и другие. И Иосиф только в них видел шанс подвинуть слишком быстро набиравшего вес Фрунзе. Физически. А потом и их подчистить – как виновников заговора. Самостоятельные фигуры в армии его слишком пугали. Ей должен был командовать верный дурак, окруженный подобными ему деятелями, чтобы свести вероятность военного переворота к нулю…

В этот момент Надежда Аллилуева громко засмеялась, реагируя на какую-то шутку. Ее поддержали. И Сталин, выпавший из размышлений, также отозвался улыбкой.

Наступал новый год.

Новый, сложный, интересный год.

И Иосиф смотрел на него с немалым оптимизмом. В конце концов, шансы у него пока еще оставались. И весьма немалые. Тем более что Фрунзе осторожничал. Играя партию «своего человека». Зря. Он бы на его месте давно уже решил вопрос радикальным образом. В таких делах медлить нельзя…

1927 год, февраль, 2. Москва

Михаил Васильевич подошел к подъезду. И замер, пропуская вперед бойца охраны.

Процедура была отработана.

Один боец проходил внутрь и осматривал ближайший пролет. Остальные прикрывали наркома с вероятных направлений нападения. Чтобы, например, из окна не накрыл никто.

– Чисто, – донеслось из подъезда.

И Фрунзе вошел.

Еще один боец нырнул вперед и устремился вверх для общего досмотра лестницы. Второй держался рядом с наркомом. Третий зашел следом и двигался чуть позади. На всякий случай.

Так до квартиры и добрались.

Цирк?

Может быть.

Но Фрунзе очень устал от слишком частых покушений на его особу и многое сделал для предотвращения этих неприятных эпизодов. Все-таки он у себя один. И если в нем просверлят лишнюю дырочку, можно будет и не залатать.

За это над ним немного подтрунивали коллеги в наркомате. Но несильно. В конце концов, три покушения менее чем за год – серьезный аргумент для такой вот паранойи.

Замок щелкнул.

И Михаил Васильевич вошел в прихожую.

Его молодая супруга, заприметив машину в окно, уже ждала. И даже немного гримасничала, надев фуражку мужа и взяв под козырек с шутливой улыбкой.

Ей оказалась Любовь Петровна, бывшая в девичестве Орловой. Он ее заприметил во время посещения спектакля «Карменсита и солдат», что шел в музыкальном театре Немировича-Данченко. Она там была одной из хористок. Нарком не мог жить в режиме «дом – работа» и хотел как-то отвлечься. По злачным заведениям, где гулял свет нэпманов, уголовников и партийцев, он не ходил, не желая пачкаться. Бухать тоже позволить себе не мог в силу необходимости много работать. Вот и приходилось посещать театры, балеты и, прости господи, даже оперу, которую в прошлой жизни он не переносил на дух.

Обычно ему было довольно скучно во время таких визитов, поэтому он разглядывал лица выступающих или обдумывал какие-то вопросы. Так он и зацепился взглядом за одну из хористок. Лицо ее ему показалось знакомым.

Выступление шло своим чередом, а он рассматривал девушку и пытался вспомнить – кто же это такая. Пока наконец его не осенило. Орлова! Просто в эти годы Любовь Петровна еще не красилась в блондинку, из-за чего казалась совсем другим человеком, да и лицо было несколько иным. И он не только узнал девушку, но биографию ее отрывочно вспомнил – в свое время ознакомился из любопытства. Яркая же фигура.