Каблуки Екатерины стучали слишком громко, будто подчеркивая неестественную тишину.

Внутри пахло хлоркой и старыми книгами.

Комната для допросов оказалась тесной: облупленные стены цвета грязного мела, стол с выщербленными краями, два стула с протертым винилом. Единственное окно, забранное решёткой, пропускало полоску света, в которой кружилась пыль. На столе стоял вентилятор, безуспешно пытавшийся гнать спёртый воздух.

Катрин поправила юбку, села напротив доставленного арестанта, положив перед собой папку. Директор БНБ с лицом бухгалтера и глазами хищника, пока что стоял у двери, скрестив руки. Его взгляд скользил по военнопленному, словно оценивая лот на аукционе.

— Переводим друг друга на английский по факту, — повторила она, поправляя очки. Ее голос звучал ровно, но пальцы слегка дрожали, перелистывая бумаги.

Военнопленный сидел, сжимая старинную мягкую фуражку так, что кожа на костяшках побелела.

Я был потрясен тем, насколько аутентично, что ли, почти по-книжному, выглядит этот удивительный человек лет сорока или чуть больше. На плечах — длинный пиджак или сюртук из грубой домотканой материи, свободные штаны в мелкую полоску, короткие сапоги. Костюм явно сшит вручную, таких я никогда не видел прежде на живом человеке. Буквально всё контрастировало с казенной обстановкой Экспонат этнографического музея или герой киноленты о жизни малых городов конца XIX века, только что вышедший из павильонов «Мосфильма»!

Бронзовое от загара, открытое и честное лицо, спокойные и внимательные синие глаза. Борода средней длины, волосы нестриженные вот уже много недель, были подхвачены сзади тонким кожаным шнурком. Слабый запах древесной смолы и дыма, исходящий от одежды, смешивался с тюремными ароматами. Когда он наклонился, чтобы поправить сапог, из-под ворота рубахи выглянул медный крестик на шнурке.

— Мистер Сандерленд любезно сообщил, что вы хотите присоединиться к русскому анклаву, это так? — Катрин улыбнулась, но глаза остались холодными.

— Да, госпожа Посол. Очень хотелось бы попросить этого, как его… политического, значит, убежища.

Он говорил медленно, растягивая гласные, будто слова были камешками, которые ему приходилось перекатывать через зубы.

Директор БНБ хмыкнул, доставая из кармана мятую пачку сигарет, но, поймав бросок глаз Катрин, сунул обратно.

— Меня зовут Екатерина Матвеевна. Ну, пока что никто не подвергает вас политическому преследованию, — она откинулась на спинку стула, изучая его.

Я перевел. Директор кивнул, постукивая ногой по полу. Его нетерпение висело в воздухе, как статический заряд.

— Хорошо, тогда давайте заполним эту анкету. Имя?

Он выдохнул, будто готовился к исповеди:

— Илья Алексеевич Федичкин. Сорок один год, город Братск. Вот так вот, значит…

Ручка скрипела по бумаге. Вопросы текли монотонно, пока мы не добрались до особо личного:

— Имена родителей?

Илья замер. Его пальцы сжали край стола, оставляя влажные отпечатки.

— Оба умерли, Екатерина Матвеевна.

— О!.. Прискорбно слышать.

— Ушли пятнадцать лет тому назад, болели, а больница далеко. Деревенские ить мы, с Прибайкалья, из диких мест… Вот так вот.

Катрин приподняла бровь, переводя взгляд на меня. Я пожал плечами, будто говоря: «Видали мы таких чудаков».

— Стало быть, из тайги?

— Из неё, родимой. Вырос среди кедров и шишек.

Директор фыркнул, посмотрел на часы, но промолчал. Селезнёва наклонилась вперед, заинтригованная:

— И кто же вас воспитывал?

— Преподобный Серафим, тогда я обитал на подворье при монастыре.

— Ага!.. Где он проживает?

— Тоже умер. Его задрал медведь.

В комнате повисла тишина. Даже вентилятор замер, будто затаив дыхание. Для Кати, конечно, всё это звучит дико, а я не удивился. Она медленно передвинула папку, пальцы сжали уголок бумаги, смяв его.

— Адрес?

— Не понял, госпожа Посол?

— Где жили на Земле, Илья Алексеевич?

— Да где… то здесь, то там, за три года четыре переезда.

Я вздохнул и записал: «Без определенного места жительства». Чернила расплывались на дешевой бумаге.

— Ну, а ближайшие родственники?

— Кто?..

— Кто вас может искать, и кого можете искать вы?

Он впервые улыбнулся — улыбка оказалась светлой, неожиданно молодой.

— Да никого, уважаемые! Мне некого извещать, а Господь сам известит, кого нужно, вот так вот.

Директор тихо выругался под нос, решительно доставая сигарету. Катрин это проигнорировала, продолжая:

— Профессия?

— Пономарь я, — ответил Илья, будто это было так же обыденно, как «столяр» или «пекарь».

Слово повисло в воздухе.

Что-то слышал, но убей, не знаю, кто это такой. Катрин посмотрела на меня, я перевел: «Ponomar». Офигенно… Директор выдавил:

— Что за черт? Это секта какая-то?

Илья, словно уловив суть, добавил:

— Служитель при алтаре и ещё много чего. Звонил в колокола, свечи зажигал…