Но они согласны были платить.

На рассвете, когда сонное солнце окрасило скалы и башни золотым окоёмом, лёгкий планер опустился на дворцовую террасу. Длиннокосая девочка-летунья протянула владычице запечатанный свиток. Чёрный, чёрный, неисправимо чёрный, и не было нужды читать ровные строки.

Набатным боем растеклась по венам и улицам неизбывная боль. Погиб той ночью черноглазый царь.

Утром из боя вынесли его тело.

Утром чужие войска подступили к стенам его столицы.

Утром его царица взглянула в будущее…

И ослепла. Не было на земле её царя.

Хэйи-амита собрала совет и объявила решение. Отправились в палатки имперских генералов хмурые, молчаливые послы. Медленно, с трудом, разошлись в стороны огромные створки южных ворот.

Дэвгард, город-крепость, город-ловушка, стоявший намертво даже против бесчисленных демонских легионов, сдавался людям.

Без боя.

Хэйи отвернулась, не желая больше видеть, как чужаки ступают по терракотовым плитам. Горло сдавило, и что-то в душе перевернулось. Что-то, чего она не ожидала. Неужели на самом деле раздадутся под древними сводами шаги людей?

Владычица сама не знала, что чувствовала при этой мысли.

Пошла вдоль колоннады, опоясывающей тронный зал, открывающей его всем ветрам. Небрежное движение — и на месте свободных, ограниченных лишь колоннами проёмов — белые стены. Она не хотела быть открытой. Не хотела смотреть на город. Ей нужны были хоть несколько минут тишины и одиночества. Подумать. Понять.

Вспомнить.

Окинула взглядом собравшийся в зале Совет. Ставшие родными, знакомыми лица. Она знала их всех: вот начальник стражи, охранявший её покой ещё до свадьбы, когда младую деву впервые привезли во дворец. Вот лекарь, когда-то сумевший взглянуть в её глаза и сказать владычице, что единственный сын её родился мёртвым, что других не будет. Вот старый глава тайной службы, на протяжении долгих лет присоединявшийся к царственной чете за завтраком, вместе со своей сухой, ироничной манерой докладывать и неизменной потрёпанной папкой. Или являвшийся ночью под дверь спальни, балансируя чашками с ароматным коффее, и всем своим видом говоря, что его величеству лучше бы поскорее проснуться и начать обращать внимание на дела царства…

Знакомые лица. Закрытые, непроницаемые, похожие на те же стены. Хэйи-амита резко развернулась и вышла, оставляя за спиной пустой трон.

Она буквально летела. Оплетали бёдра тяжёлые шелка юбок. Царица, кто ты? Что помнишь о своей жизни? Что знаешь, кроме этих коридоров и этих лиц?

А в саду… в саду голова кружилась от сладкого аромата горных цветов. По стенам карабкались ледяные розы, обвивая решётки террасы, отсекая остальной мир. Хрупкие, белоснежно-холодные цветы, бледная синева листьев, льдинки шипов. Хэйи коснулась рукой прохладного лепестка. Мысль-просьба к растению, что поливала и кормила столько лет — и в ладонь лёг не срезанный, сам себя подаривший цветок. Поднесла к лицу. Вдохнула.

Она помнила…

…Пряный запах степных трав, горечь ковыля, объятую весной равнину. Молнией летела молодая кобыла, неся на себе дитя рода людского. Как била по лицу грива, как переливались под коленями лошадиные бока, как пело сердце дочери степей! Не путали шелка её ног, не сковывали рук тяжёлые браслеты. Жестки и непокорны были её волосы, не знавшие тогда смягчающих бальзамов, обветрено лицо, грубы от работы руки. Смертная девчонка, дикая, пьяная молодостью, волей, ветром. Такой увидел степнячку у водопоя царь дэвир, когда приехал к ханам говорить о мире. Такую украл черноглазый владыка и увёз далеко, спрятал за крепкими стенами, укрыл в высоких палатах, запер за серебряными да узорными решётками.

Такой расплели косы, стянутые медными кольцами, и надели тяжёлый царский венец. Такую обрекли на лёгкое дамское седло для охот и прогулок вместо жизни на спине степной кобылицы.

Такой выпала любовь царя, со взглядом чёрным и жёстким, как его воля, и сердцем, не знающим слова «нет».

Память не растворяется в годах, память кипит медленным ядом, отравляя сегодняшнее и грядущее. Она слишком хорошо помнила. Первые дни: побеги, ссоры, сокровища, что швырялись к её ногам, точно приношения богине. Потом — апатия, душащие стены, равнодушная покорность. Царь, боясь оставлять погрузившуюся в отчаяние молодую жену, взял её с собой в поездку по горной Дэввии. И впервые видела степнячка рвущиеся в небо отвесные скалы, и головокружительный танец водопадов, и обрывки неба в обрамлении вершин. А ещё — дивные цветы, белые, снежные, глубокой лазурной синью играющие на солнце. Пленница никогда не знала обычных роз, но эти, ледяные и гордые, чем-то ранили душу.

После душных дворцов горы не давили, горы вошли в сердце и пленили величием. Там она успокоилась. Она смирилась. Хрупкие растения, принесённые ветром в скалы, всё равно находили в себе силы пустить корни и назло холодам распускали стойкие, пряные цветы. Она сможет жить, как эти розы.

Тогда Хэйи ещё не понимала, как пристально наблюдал за ней супруг. Не знала, что всё, на чём чуть дольше обычного задержится взгляд молодой царицы, будет немедленно выторговано, или украдено, или завоёвано. И доставлено пред её очи в надежде, что уж эта диковинка развеет печаль пленницы. Позже Хэйи-амита научится скрывать свой интерес за маской вежливого равнодушия. Пока же она лишь удивилась, когда, вернувшись в Дэвгард, обнаружила крылья садов, разлетавшихся от дворца, разбивавших ледяным ароматом аскетичность военных укреплений.

Здесь были и водопады, и покоряющие скалы стойкие деревья, и раскованная, снежно-дикая красота горных роз. Приглашённые царём мастера лесов из народа риши создали воистину чудо света: раскинувшиеся на склонах и крышах висячие сады. Извилистые дорожки, по которым можно было часами скакать верхом, тропинки, обрамленные дикими и редкими цветами. Тюрьма оставалась тюрьмой, но Хэйи не могла больше ненавидеть свою клетку.

— … запасы провианта. А вы видели улицы? Мы, конечно, знали, что город хорошо укреплён, но это… Они могли бы годами держать осаду, а затем, когда мы всё-таки прорвали бы оборону, устроить кровавую баню. Почему царица открыла ворота? Почему дэвир ей это позволили?