Боже, как же отвратительно они смеются…

Разруха. Пепелище. Кровавая жатва.

С убитым сердцем бреду по выжженой земле. Местами все еще полыхает. Подхваченные завывающим ветром языки пламени взвиваются вверх, тянутся к изрезанному молниями багровому небу, грозясь уничтожить и его. Но в какой-то момент теряют власть и, превращаясь в густой черный дым, накрывают многострадальную почву траурным покрывалом.

И вдруг посреди всего этого ужаса я вижу бабушку.

Живую. Здоровую. Абсолютно невозмутимую.

Яркая блузка, широкая юбка, массивные сияющие и значимые украшения, собранные в дреды волосы — она выглядит точно так, как всегда.

Стойкой. Неуязвимой. Вечной.

— Ясмин! — выкрикиваю было я, но голос на эмоциях срывается.

Бабуля сидит у дотлевающего костра и, напевая себе под нос какую-то мелодию, жарит нанизанное на палку яблоко.

Подхватив подол непривычно длинного для этой жизни платья, подбегаю к ней и практически падаю в колени.

— Ба-а-а, — голос дрожит, словно это слово разрывает меня изнутри. Как же редко я к ней так обращалась. — Ты здесь… — обнимаю руками, боясь одновременно и того, что она исчезнет, и того, что она вовсе не существует. — Боже, ты здесь… — с огромной благодарностью принимаю то, что она реальна.

Глаза щиплет, грудь сдавливает болью, дыхания толком нет, но все это второстепенно. Я не могу оторвать взгляда от ее улыбающегося лица.

— Долго же я тебя ждала.

— Долго? — повторяю я растерянно, суетливо растирая скатившиеся по щекам слезы.

— Долго. Долго, — подтверждает Ясмин добродушно, возвращая внимание к яблоку. Кожура начинает обугливаться, и по воздуху расточается терпко-сладкий аромат. Как ни странно, но именно эта незначительная деталь привносит в царящий вокруг нас хаос равновесие. Ну и сама бабушка, конечно же. Большей частью она. — Ты же упрямая. Сопротивлялась, — журит ласково.

— Да я не знала, что ты ждешь… — бросаю я сбивчиво. — Если бы я только знала… — акцентируя, усиливаю нажим, но так и не заканчиваю.

Ясмин обращает на меня взгляд — теплый и милосердный, наполненный той самой мудростью, которая смиряет все деструктивные эмоции.

— Нет, ты не хотела знать, — констатирует ровно, и я больше не смею спорить. — Присядь уж... — кивает на свободную часть бревна рядом с собой. — Поговорим.

Я поднимаюсь и послушно устраиваюсь, куда велено.

— Твой инсульт… — выдыхаю рвано, ведь эти два слова будто режут меня изнутри. Пауза. А после спешно, будто в попытке сбросить с души тягостный груз, признаю: — Это я виновата!

— Нет, не ты, — отсекает Ясмин твердо, не поднимая головы. Дальше за яблоком следит. Аккуратно поворачивает его над углями, словно обсуждаемая тема не важнее того, чтобы фрукт пропекся равномерно. — Меня наказали, — информирует сухо.

А меня будто обухом по голове бьет.

— Что ты такое говоришь? — выпаливаю, поддаваясь мгновенной панике.

Бабушка вскидывает взгляд. И ее глубокие, невероятно мудрые глаза пронизывают меня насквозь, открывая то, что я не готова увидеть.

— Погрей руки, — говорит мягко, и я понимаю, что вся дрожу.

Когда протягиваю ладони к костру, тремор еще выразительнее становится. Жар опаляет кожу, но озноб покидает тело не сразу. Пока безмолвно сижу, Ясмин, нашептывая какую-то молитву, водит вокруг моей головы свободной рукой. От этого в затылке горячо становится. Постепенно это тепло разливается по всему организму.

— Наказали за что? — наконец, выдавливаю из себя, не отрывая взгляда от костра.

— За то, что пошла против высших законов и попыталась изменить то, что изменению не подлежит, — отвечает бабушка спокойно, словно это давно известный и не стоящий обсуждения факт.

Меня же словно тяжелым саваном накрывает. В груди с такой силой все сжимается, что напрочь отключается способность дышать. Жар костра тускнеет, и все вокруг становится блеклым, расползаясь перед глазами, как размытая акварель.