А на следующий…

— Леденцов, дом напротив универмага знаешь?

— Да, двенадцатиэтажный.

— Какой-то дурило палит из охотничьего ружья по универмагу…

Тоже день ушел: у дурилы была металлическая дверь, ящик патронов и три литра водки.

А на следующий…

— Леденцов, готовишься?

— Так точно, товарищ майор.

Мы все готовились: на пустыре в нашем районе намечалась разборка между бандой Пузыря и авторитетом Жженым…

В таком темпе прошла неделя. Без одного дня: в пятницу мне дали отдохнуть — до субботы. Спал до отвала… Сев в постели, подумал, что Марат Аркадьевич глубоко не прав. Вот сижу, свесив ноги… Была бы семья, сынишка подал бы тапочки. На кухне булькало бы и шипело. Марату Аркадьевичу иметь семью помешала карьера, мне — оперативная работа. Нас два сапога пара. Только наши карьеры в моем сознании как-то не складывались. Запах одеколона, секретарша, кофе, презентации — и бега по городу, трупы, засады, пьяный мужик с ружьем на балконе…

Я начал возиться с гантелями: сперва с пятикилограммовыми, затем с десятикилограммовыми. Одна из них, из десятикилограммовых, выскользнула из руки и с высоты моего роста упала на пол. Я испугался, что она проломит пол и окажется у соседа. Не проломила, но сосед тут же отозвался телефонным звонком.

— Безобразие! Дрова колете?

— Понимаете ли, евроремонт…

— О-о, желаю успеха!

Просто ремонт, без евро, не прошел бы. Теперь соседа хоть водой заливай. И я полез под контрастный душ — утренняя привычка. Потом чашка кофе — по привычке. И по той же привычке достал из холодильника батон толстой колбасы. С черным хлебом и тарелкой недозрелых помидоров. Под радиопередачу о туризме. Судя по рекламе, туристы ездят за рубеж ради трехразового питания. Потом заговорили о названиях городов.

Значит, так: первоначально был Санкт-Петербург. Потом Петроград, затем Ленинград. Вроде бы Город трех революций. Опять Санкт-Петербург. И Криминальная столица. Теперь есть два предложения: назвать Северная Венеция или Северная Пальмира.

Я включил телевизор и поперхнулся колбасой…

С экрана меня разглядывала Татьяна Пашкова…

Лицо безмятежно и весело. Волосы, щеки, веки — все золотисто-коричневое, но с разными оттенками. Губы, которые, помню, она складывала обидчивым крендельком, готовы были к смеху. Одета скромно, все-таки без пяти минут мать. Кстати, где живот? Мне его не заметно под столом? Я прислушался, ибо Пешкова давала интервью.

— …и у меня родился нормальный мальчик…

Я вскочил. Видимо, это запись вечерней передачи. Значит, сейчас она может быть дома. Не одеваясь, в одном спортивном костюме, я выкатился на улицу, прыгнул в свою машину и помчался по городу.

Чего спешил, чего газовал? Тут два варианта. Первый: родился нормальный ребенок. Значит, был отец-мужик. Буду Пашкову колоть: кто отец? А зачем? Дела по изнасилованиям возбуждаются заявлением потерпевших. Не назовет насильника — ее право, пусть забирает жалобу. А я ее обматерю и попрощаюсь.

Вариант второй: у ребенка кожа зеленая, на пальцах перепонки. Тогда я майору ставлю коньяк, сам увольняюсь из милиции и начинаю ежедневно ходить в церковь…

Дверь мне открыл мужчина с бородкой-колышком. Я оттолкнул его и врезался в мужчину с бородкой-лопаточкой. А за ним стояла дама с букетом цветов, а за дамой — молодой человек с видеокамерой… Квартира полна народу. Знакомый голос корреспондента Колечкиной объявил:

— Господа, это сотрудник милиции.

По-моему, господа не поверили, хотя на мне был модный спортивный костюм из бутика. Я протиснулся в комнату.

Стройная радостная Татьяна давала прием. На ней был бархатный пуловер с набитым этническим рисунком, вельветовые брюки и замшевые мокасины. Рядом стоял юноша, похожий на артиста Леонардо ДиКаприо и писал ее слова на диктофон. Мне надо бы всех выгнать…

— Гражданка Пашкова, пройдемте на кухню.

Народ смекнул и кухню нам освободил. Татьяна вошла, уставившись на меня вопросительно-невинным взглядом. Я бросил, готовый сорваться:

— Ну?

— В каком смысле?

— В смысле хватит валять дурака. Ребенок родился?

— Да.

— Нормальный?

— Мальчик.

— Так, кто отец?

— Я вам уже говорила… инопланетянин.

— Если ребенок нормальный, то отец должен быть.

— Собственно говоря, какое вам дело? — оборвала она решительно.

— Вы же подали заявление.

— Я забираю его, и забудьте.

— Ну, это ваше право.

Отраженный белый снег крыш смешался со светом тусклого зимнего неба и лег на ее лицо. Загорелое, летнее, лучившее энергию. Глаза такие карие, что, похоже, золотистые тени легли от них. Где-то я читал, что сочетание золотистых теней с карими глазами придает женщине сексуальность. Придает, коли на нее инопланетянин позарился.

— Татьяна, зачем переслала Марату вырезки о своих космических успехах?

Она легонько покраснела. В карих глазах зачернела неприязнь. Сорвавшимся голосом она спросила:

— Как вы узнали?

— При помощи инфракрасного излучения.

— А я Марата предупреждала!

— О чем?

— Насчет моей непрестижности. Я пообещала, что он еще обо мне услышит!

Спохватившись, она замолчала, но я уже начинал понимать. Куда уж престижнее: о Татьяне Пашковой говорил весь город. Слышал о ней и директор фирмы «Максимум». Но, похоже, Татьяна дала промашку. Она не знала того, что знала ее подруга Ванилла: Марат не хотел иметь ни детей, ни семьи. Ее престижность, с точки зрения директора, была куплена дорогой ценой — появлением ребенка. Впрочем, если ребенок его…