— Брешешь ты все, Захар, — набычился крепкий мужик, владелец маслобойки и мельницы Артамон Лузгин. — Мне вот сын Семен на днях письмо прислал с германского фронта. Пишет, что православные доблестно воюют за царя и Отечество. Откуда же бунту и смуте быть, коль войска за царя геройски стоят?

— Письмо от Семена в нашу глухомань небось три месяца добиралось. А за это время… — Краснов махнул рукой. — Нет царя — и точка. А с твоим Семкой я в одной роте служил, гибко гнул спину перед начальством, в стукачах ходил. И моли Бога, Артамон, чтобы он живым домой вернулся. Так он солдатам насолил, что и не от германской пули может погибнуть.

— Ну, мы это еще посмотрим, кому допрежь и от чьей пули погибать, — синим пламенем полыхнули глаза Артамона. — Сам, небось, дезертировал, на императора всякую ахинею несешь… Как бы за это не пришлось поплатиться, Захар.

Лузгин зло саданул дверь ногой и вывалился из избы. Марья в это время поднималась на крыльцо.

— И ты туда же, касатка, — осклабился Артамон. — Вот погодите, настоящие фронтовики возвернутся, они здесь порядок наведут.

Зря лютовал Артамон. Шло время, а порядком что-то и не припахивало. Приезжал из Ачинска уполномоченный Временного правительства, долго и натужно говорил о войне с германцами до победного конца, после этого ачинский военный комиссар мобилизовал несколько парней на эту самую войну, на том все перемены и кончились. А ближе к осени в Питере, как и во всей стране, большевики дали Временному правительству под зад, и в уезде установилась советская власть. Захара Краснова назначили председателем сельсовета, а Марью Доронину избрали секретарем комсомольской ячейки, которая вскоре образовалась в Кумырке.

Поначалу и советская власть особых перемен за собой не принесла. А потом кое-кому стало тошнехонько. У Артамона Лузгина в общественное пользование забрали маслобойку и мельницу. Таким же Макаром поступили с отцом Тимохи Корчагина, владевшим небольшой лесопилкой. Матвей Корчагин, набравшись белоголовой до дыма, несколько раз порывался спалить лесопилку, и его увезли в город два молчаливых человека в кожаных тужурках.

Вернулся Матвей из Ачинска через три месяца смирнее смирного, на его отощавшем заду свободно болтались штаны в клеточку, а на лице седовато-рыжие волосенки стояли под прямым углом. Дома он в один момент опростал полуведерную чашу жирных щей с бараниной и с урчанием навернул горшок пшенной каши с топленым молоком. Его жена Матрена, широко распахнув свои по-коровьи желтоватые глаза, с тихим ужасом смотрела, как набивал утробу ее оголодавший в городе муж. На семейном совете Матвей поведал, что отпустили его домой, взяв подписку: он, Корчагин, никогда и ни при каком случае не будет охаивать новую власть, а тем паче выступать против нее или помогать ее врагам.

— А ты, рыжий шкет, — Матвей потряс в воздухе кулаком, обращаясь к Тимохе, — чтобы больше никогда никаких похабных частушек про Советы не играл, а то от тебя и твоей гармошки одни белые пуговки останутся.

Слово, данное советской власти, Матвей Корчагин держал крепко. Когда Марья привела в его двор бойцов продотряда изымать излишки хлеба, бывший владелец лесопилки без шума открыл двери трех амбаров. И, видя эту его покорность, комиссар отряда Иван Коньков, наживший туберкулез в туруханской ссылке, взял у Корчагина зерна даже меньше, чем можно было взять. Да и в то время, когда грузили мешки, отворачивал в сторону свое лицо, на котором нездоровым цветом желтела кожа.

Зато Артамон Лузгин швырнул ключи от амбаров Марье под ноги и, задыхаясь от злобы, прохрипел:

— Грабьте… может, этот хлебушек вам поперек горла станет…

— Ну ты, шкура! — Лицо комиссара Конькова пошло малиновыми пятнами. — Подними ключи и отпирай амбары сам, если хочешь нынче ночевать в своем доме.

Уже стемнело, когда обоз с зерном выехал с подворья Лузгиных. И хорошо расслышала Марья лиловые от злобы слова Артамона, сказанные только ей одной:

— А тебе, шлюха, потаскуха комсомольская, Лузгины этого грабежа вовек не простят.

Через два дня у небольшой деревушки Карабановки продотряд комиссара Конькова был начисто перебит неизвестной бандой. А хлеб, так нужный голодающим Москве и Питеру, бандиты утопили в болоте. Трое суток Марья в составе оперативного отряда из Ачинска прочесывала тайгу, но где там… В этом зеленом безбрежном море без следа могли раствориться полки, а не то что два десятка конных бандитов.

Когда Марья вернулась домой, мать подала ей клочок мятой бумажки.

— Вчера вечером на крыльце подобрала, — сказала Василиса Марковна, — а в бумажке той картечь была завернута.

У Марьи гулко застучало сердце, когда мать положила ей на ладонь картечь. Это была фирменная волчья картечь охотника Доронина: на ее свинцовом округлом боку четко проступала буква «Д». На сероватом клочке бумаги кто-то твердым почерком написал: «Готовься следом за комиссаром Коньковым».

Марья тихо опустилась на лавку и пушистыми ресницами прикрыла свои зеленоватые глаза. Теперь она нисколько не сомневалась, что уничтожение продотряда — дело рук Семена Лузгина. Ходили слухи, что видели его в Ачинске недели три назад, а вот дома он не объявился. И смотри, гад, больше трех лет берег патрон, который ему швырнула Марья на вечерке после выстрела. Иначе откуда бы появилась эта картечь на крыльце Дорониных. Злопамятен младший Лузгин, за собственное унижение и батькино добро кровью начал рассчитываться.

Поздно вечером в окно Дорониных кто-то робко постучал.

— Кого Бог принес? — сердито буркнула Василиса Марковна.

— Да это я, Тимошка, — приглушенно донеслось с крыльца.

Когда Марья открыла дверь, глянула на гармониста Тимоху, у нее под сердце подкатился холодный комок. Лицо Тимохи не то что было перепуганное — на нем застыл откровенный ужас: рыжие конопатины стали вдвое больше обычного.

— Батя меня к тебе послал, батя, — торопливо заговорил гармонист. — Люди у него какие-то были, я про ихние разговоры ничего не знаю. А батя мне сказал, что какие-то чехи на железной дороге советскую власть порушили. В Кумырку через день отряд карате-лей приедет. В первую очередь Захару Краснову и тебе концы наведут. И другим партийцам и комсомольцам. Батя говорит: плевать я хотел, что советской власти подписку давал, она меня в одних подштанниках оставила. Но за эту власть народ, и ее никаким чехам не одолеть. Беги, говорит, к Марье, пусть своих предупредит, а нам за это зачтется, когда Советы воз-вернутся. А еще, — добавил от себя Тимоха, — я сам видел Семена Лузгина, когда он на коне на родителе-во подворье заезжал. Всего два часа назад. Поберегись, Марья, вы же нам с отцом хоть и дальняя, а родня. Только обо мне никому ни гугу, пресвятой матерью тебя молю…