Последние секунды нашего прощания пришлись на главный вокзал Франкфурта, Frankfurter Hauptbahnhof, ей уже правда надо было возвращаться в Копенгаген, она и так перегнула палку, забросив свои занятия, в общем, она никак не могла поехать со мной в Париж; я, помню, стоял в дверях вагона, она на платформе, мы проебались всю ночь до одиннадцати утра, когда пора было уже бежать на поезд, она трахала меня и сосала до изнеможения, а сил у нее хватало, да и у меня в ту пору вставал по первому зову, ну, не в этом дело, не только и не столько в этом, а в том, что Кейт вдруг заплакала на перроне, ну не то чтобы прямо заплакала, несколько слезинок покатились по ее лицу, она смотрела на меня, смотрела целую минуту, если не дольше, вплоть до отхода поезда, ни на секунду не отрывая от меня взгляда, и тут у нее непроизвольно потекли слезы, а я не сдвинулся с места, не спрыгнул на платформу, я стоял и ждал, пока закроются двери.

За это меня убить мало, я заслуживаю гораздо более жестокой кары, чего уж греха таить, я закончу свои дни несчастным, желчным, одиноким стариком, и поделом мне. Как мужчина, узнавший Кейт, мог от нее отказаться? Это не укладывается в голове. В конце концов я позвонил ей, после того как оставил без ответа не знаю сколько ее сообщений, и все из-за какой-то гнусной бразильянки, которая забудет меня наутро после возвращения в Сан-Паулу, так вот, я позвонил Кейт, но позвонил слишком поздно, на следующий день она отправлялась в Уганду в составе гуманитарной миссии, жители Западной Европы очень ее разочаровали, в особенности я.

Рано или поздно приходится платить по коммунальным счетам. Клер хлебнула и бурной жизни, и мелодрам, так и не узнав, что такое счастье – ну а кому когда это удавалось? – думала она. На Западе счастливым уже никто никогда не будет, думала она дальше, никто и никогда, сегодня уже пора рассматривать счастье как стародавнюю причуду, для его возникновения просто-напросто отсутствуют исторические предпосылки.

Разочаровавшись в личной жизни и, более того, поставив на ней крест, Клер все же испытала безмерную радость, связанную с квартирным вопросом. Когда ее мать отдала Богу, или, скорее, небытию, свою мерзкую душонку, третье тысячелетие только начиналось, и, возможно, для Запада, ранее именуемого иудеохристианским, оно оказалось лишним, как лишним бывает бой для боксера, – во всяком случае, эта идея получила широкое распространение на Западе, ранее именуемом иудеохристианским, а заговорил я об этом, просто чтобы обозначить исторический контекст, но все это Клер совершенно не занимало, у нее и без того было о чем поволноваться, прежде всего о своей актерской карьере, – потом понемногу подсчет коммунальных платежей вышел на лидирующие позиции в ее жизни, но не будем забегать вперед.

Мы познакомились на новогоднем ужине 31 декабря 1999 года, у специалиста по антикризисным коммуникациям с моей работы – тогда я служил в «Монсанто», а «Монсанто» более или менее постоянно нуждалась в антикризисных коммуникациях. Не знаю уж, откуда он знал Клер; полагаю, он ее и не знал, а всего лишь спал с ее подругой – ну, может быть, не с подругой, а скажем, с другой актрисой, игравшей в той же пьесе.

Клер была тогда на заре своего первого значительного успеха на театральном поприще, он же, кстати, оказался и последним. До сих пор ей приходилось довольствоваться массовками в мало- или среднебюджетных французских фильмах и участием в радиопьесах на France Culture. На этот раз она получила главную роль в спектакле по пьесе Жоржа Батая, ну это была не вполне и даже отнюдь не пьеса Жоржа Батая, режиссер написал инсценировку по разным текстам Жоржа Батая, как художественным, так и теоретическим. В своих интервью он сообщал, что ставил своей задачей иное прочтение Батая в свете новой виртуальной сексуальности. Кроме того, он заявил, что в особенности его привлекала тема мастурбации. И он вовсе не собирался умалчивать о различиях, а то и прямой противоположности позиций Батая и Жене по этому вопросу. Свою задумку он осуществил в одном из театров на востоке Парижа, получавшем государственные субсидии. Короче говоря, в этот раз следовало ожидать широкого отклика в прессе.

Я пошел на премьеру. Мы с Клер спали чуть больше двух месяцев, но она уже переехала ко мне, впрочем, надо признать, что жила она в жуткой комнатушке, и душ на лестничной площадке, которым пользовались еще десятка два соседей, был такой грязный, что она в итоге записалась в Club Med Gym, просто чтобы иметь возможность там помыться. Спектакль не произвел на меня особого впечатления – а вот Клер мне скорее понравилась, она буквально излучала какую-то ледяную эротику, художники по костюмам и по свету тоже хорошо поработали, и не то чтобы ее так уж хотелось трахнуть, хотелось скорее, чтобы трахнула она, чувствовалось, что такая женщина может с минуты на минуту тебя трахнуть, поддавшись неистовому порыву, да так оно и происходило в нашей повседневной жизни, на ее лице не отражалось ничего, как вдруг, положив руку мне на член, она в мгновение ока расстегивала ширинку и вставала на колени, чтобы отсосать, или для разнообразия снимала трусы и принималась мастурбировать, причем где угодно, как-то раз прямо в зале ожидания муниципальной налоговой инспекции, сидевшая там негритянка с двумя детьми была определенно шокирована этой сценой, словом, в сексуальном плане Клер можно назвать мастером саспенса.

Критики единодушно восторгались спектаклем, который удостоился целой страницы в культурном разделе «Монд» и аж разворота в «Либерасьон». Кстати, Клер в этом хоре славословий отводилось отнюдь не последнее место, «Либерасьон», в частности, сравнивала ее с блондинками Хичкока, с виду холодными, но пылкими в душе, таких комплиментов в стиле «лед и пламя» я за свою жизнь начитался и теперь сразу понимаю, о чем речь, хотя и не видел ни одного фильма Хичкока, я скорее принадлежу к поколению Безумного Макса, но должен согласиться, применительно к Клер эта аналогия оказалась довольно меткой.

В предпоследней сцене спектакля, которую режиссер явно считал ключевой, Клер, повернувшись лицом к публике, задирала юбки и, расставив ноги, принималась дрочить, в то время как другая актриса декламировала на ее фоне длинный текст Жоржа Батая, в котором, как мне показалось, речь шла в основном об анусе. Рецензент «Монд», особенно смакуя эту картину, восхвалял Клер за «иератизм» ее исполнения. Ну, с иератизмом он загнул, скажем просто, что она была совершенно невозмутима и вроде бы совсем не возбуждена – так оно и было, она мне сама это подтвердила сразу после премьеры.

Таким образом стартовала ее карьера, и к этому первому торжественному событию в один прекрасный мартовский день добавилось второе, когда воскресный рейс Air France AF232, направлявшийся в Рио-де-Жанейро, потерпел крушение над Южной Атлантикой. Все пассажиры, среди которых значилась и мать Клер, погибли. Для родственников жертв катастрофы был немедленно открыт пункт психологической помощи.

– И вот тут я почувствовала себя прекрасной актрисой, – сказала Клер вечером, вернувшись после первой встречи с экспертами-психологами. – Я так убедительно сыграла убитую горем дочь, что они не заметили моей радости.