– Э, погоди, как же ты сумел их заново спаять? – удивляется Шуз.

– Элементарно. Когда Пулеметчица и очаровашка-зам уединились в ее квартирке, бой-баба скоренько довела клиента до полного изнеможения и напрямую врезала, что как мужик он никуда не годен. Зам не соглашается: «Чушь собачья, женщины всегда были мною очень довольны». А Зинка гнет свое (как я ее научил): «Может, по молодости и в расцвете сил ты был еще ничего. А теперь в койке ты полный инвалид». Мужик в трансе. «Как же так, – говорит, – у меня и сейчас возлюбленная есть, она от моей сексуальности в восторге». – «Ну, значит, – заявляет Пулеметчица, – повезло: нашел ты, парень, единственную, которая тебе подходит. Держись за нее, чудик, попался тебе выигрышный билет…» Ну и конечно наутро «чудик» принимается названивать своему «выигрышному билету» и просить прощения. Хэппи энд.

– Мило, – одобряет Шуз.

– Пакостно, и весьма. Я по макушку в дерьме. Из сыщиков медленно, но верно перехожу в категорию сводников. А дальше что? Сутенер? Нет, Шуз, в гробу я видал такую работенку.

– Ну, так бросай, – беспечно советует Шуз.

– Легко сказать. Другой профессии не имею.

– Ох уж эти мне рыцарские порывы. Давай начистоту. Ну бросишь ты частный сыск – куда подашься? В менты? – Шуз кривится, как от кислого, и противненько смеется. – На лапу тебе брать западло, так что будешь сидеть на грошах. А ведь ты вроде собрался свою однокомнатную на двушку сменять, ремонт провернуть, мебель купить. Или ошибаюсь? Ась?..

На этом наш диспут завершается.

15 мая. Вторник. Любопытство – паскудная изнанка любознательности. Я любопытен – до невозможности. Не удержался, звякнул позавчера знакомому менту, которого зовут Акулычем, и попросил узнать, как продвигается «венецианское» дело.

Сегодня вечером телефонный звонок.

– Усе у порядке, шеф, – добродушно басят мне в ухо. – Хлопчика твоего прижали, как следует, и получили признательные показания.

Но каков мотив – очумеешь. Убивец и жертва были дружками детства, за одной партой сидели. И вот как-то в порыве откровения сказал красавец будущему своему душегубу: «Ты – ноль и в жизни ничего не достигнешь, а я человеком стану. Потому как ты тварь дрожащая, а я право имею».

Пацан таковы слова запомнил и в сердце схоронил. И впрямь вышло все по прогнозу красавца. Паренек, как ни тужился, особенно в делах не преуспел – может, именно потому, что сильно старался приятеля обогнать, выше головы прыгнуть. А друган при каждом удобном случае его поддевал, дескать, сявка ты против меня, тля. Терпел бедолага, терпел, а потом взял порошоче-чек, на тусовочке тишком сыпанул красавчику в бокальчи-чек и получил моральное удовлетворение.

– Поучительная история, – говорю я. – Казалось бы, унижает тебя друг-товарищ, порви с ним и позабудь. Так ведь нет, встречался карапет со своим мучителем, выслушивал, растравлял в душе ранку, расцарапывал до крови. Сладострастный мазохизм какой-то, достоевщина в чистом виде.

– Ну душевные выверты не по моей части, это ты у нас ба-алшой спец, – беспечно гудит Акулыч. – Слушай, может тебе в психотерапевты податься? Нынче ента профессия шибко в моде. И бабки капают огромадные. Вон моя сеструха – колуном не убьешь, разве что поцарапаешь, а туда же. Мужику своему рыло начистит – и к психологу. Душевная травма у нее … Ежели еще понадоблюсь, обращайся. Бывай, корнеплод-переросток.

– Гуд бай, пивное брюхо, – собираюсь ответить я, но не успеваю: его голос пропадает, сменившись гудками отбоя.

22 мая. Вторник. Перебрал, кажется, все окружение Леточки – весьма, кстати, немногочисленное – ни единой зацепочки. И не то, чтобы отчаялся – с самого начала готовился скорее к поражению, чем к триумфу, но капельку приуныл. Между прочим, пообщался с бывшим любовником исчезнувшей скрипачки – дирижером оперного.

Собираясь на встречу с ним, вдруг с удивлением поймал себя на том, что мужик заранее мне неприятен, точно он не Леточку бросил, а меня. Почему-то представлял его холеным заносчивым болваном с бородкой-эспаньолкой. И ошибся. Он оказался чернявым с проседью, носатым, нервным и шустрым. Когда говорил, быстро-быстро стрелял по сторонам бледно-карими глазками, то и дело поглядывал на часы, с треском потирал сухие ручонки и все время дергался, точно намереваясь сорваться с места и улепетнуть. В то же время в нем чувствовалась естественная властность, оно и понятно – начальник. Происходило наше свидание в том же скверике около театра, что и с Викой, даже на той же скамейке.

Ничего нового он не сообщил, зато, рубиново светясь ушами, назвал предыдущего Леточкиного хахаля.

Сегодня беседую с этим типом. Человек он известный – ведущий на нашем городском телеканале. Я не отношусь к числу любителей ящика с антенкой, скорее, наоборот, от бесконечной развлекухи и мелькания искусственно веселых рож меня тошнит. А потому телик включаю редко, когда захочется новости узнать или совсем заскучаю. Но бывает и такое: вдруг, как бешеный, принимаюсь переключать каналы, точно жду, что на каком-то явится нечто настоящее, отчего моя жизнь наполнится новым смыслом. Ничего не нахожу, но порой натыкаюсь на вышеуказанного лучезарно ухмыляющегося мужика. В компании с такой же улыбчивой девахой он беззаботно стрекочет о чем-то, задает незамысловатые вопросы и раздает призы.

Наша встреча происходит в маленьком кафетерии. Беру два бутерброда и чай. В одноразовом стаканчике телеведущего чистой влагой забвения плещется водочка.

– Вы бы себе тоже водки взяли, – говорит он, – одному как-то неудобно.

– К сожалению, за рулем.

– А я и поддатый управляю тачкой без проблем, – хвастливо заявляет он, вливая в горло прозрачный, как слеза, алкоголь. – Считай, тридцать два года водительского стажа, не хухры-мухры. Еще до армии шоферить начал.

Он выглядит гораздо старше, чем на экране, усталый пятидесятилетний человек. Удивительно. Вроде и передачку его клоунскую презираю, и сам он для меня абсолютный нуль, а между тем и маме, и Сероглазке, и Шузу обязательно похвастаюсь, что познакомился… да-да, с тем самым… И Анне сообщу. Такова магия известности. В нашем городке уж наверняка найдется десяток замечательных, может, даже гениальных людей, которых практически никто не знает. А любое ничтожество пропишется в ящике – и готово, слава в кармане… Что-то я стал много брюзжать. Старею, что ли?