Что же делать? — с искренним недоумением спросил он себя. На ближайшую неделю было запланировано: ланч с Генри, два посещения врача и визит в контору. Невозможно представить себе, как он начнет работать, встречаться с друзьями, строить планы. Даже его старая одежда покажется заемным маскарадным костюмом. Все эти недели он искал в себе следы той отваги, что некогда вдохновила юношу оставить знакомый ему мир и начать жизнь заново, не оглядываясь. Но болезнь — нечто совсем иное. Он как бы родился заново — родился в болезнь и смерть, он был первым человеком на Земле, его опыт уникален. Не с кого брать пример. Жизнь расплывалась смутным сновидением.

В первое лето после покупки дома Уильям устроил прием и пригласил десятерых друзей. После ужина, изрядно нагрузившись и подначивая друг друга, они отправились купаться в ночном океане.

Уильям не пошел с ними. Он даже днем побаивался воды. И теперь остался сидеть в безопасности на берегу, а приятели, раздевшись донага, с воплями и хохотом бросились в прибой. Только мелькала порой чья-то белая стопа, когда пловца с головой накрывала волна, иначе можно было бы подумать, что парней уже унесло в океан. Рокот волн заглушал их голоса. Если б они позвали на помощь, Уильям бы не услышал.

Несмотря на страх перед водой, ему до смерти захотелось испытать то же ощущение — поплавать в ночном океане. Однажды (лето уже было на исходе) он долго сидел на выброшенном волнами бревне, собираясь с духом. А потом медленно вошел.

Он поднырнул под волну, всем телом погрузился в темную воду и удивился, как легко она его приняла, насколько здесь оказалось теплее, чем снаружи. Он почти не двигал руками и ногами, вверив течению свое тело, словно неодушевленный предмет.

Блаженное спокойствие охватило его. При свете луны Уильям следил, как вдали поднимаются, растут волны, движутся к берегу одна за другой — сотни белых кулаков, взметающихся над поверхностью в боевом салюте. Очередная волна слегка приподнимала его тело, потом опускала вновь, накатывала следующая волна, и так, пока Уильяму не показалось, что он уснет прямо тут, покачиваясь на волнах.

Прежде чем повернуть к берегу, он снова нырнул, на этот раз глубоко, до самого дна, и там открыл глаза. Он чувствовал, как над головой перекатываются волны — так, должно быть, слепой замечает движение поблизости, — но не видел вокруг ничего, кроме густой, завивающейся воронкой тьмы. Рывком он подтолкнул себя ближе ко дну, вытянул руки, и пальцы зарылись в песок. Вода колыхала утратившее вес тело. Легчайшее движение волн удерживало его на плаву в темноте, в нескольких футах от поверхности. Уильям расслабился, стараясь не сопротивляться вкрадчивому течению, которое уносило его прочь так бережно, почти незаметно, словно он растворился в темной воде. Пловец готов был сдаться — разжать челюсти и позволить воде затекать в рот и свободно вытекать из него, будто вода превратилась в воздух.

Подтянув ноги к груди, он свернулся комком. Открыл рот и глубоко вдохнул. Вода хлынула в горло, кулаком ударила в легкие. Уильяма охватил страх: только теперь он сообразил, что темная вода уносит его неведомо куда, какие-то твари невидимками скользят мимо, касаясь его кожи, и он понятия не имеет, где поверхность океана и в какой стороне берег.

Он рванулся вверх, задергался, словно взбираясь по лестнице, которая не могла выдержать его вес. В панике Уильям перестал дышать, вслепую бил руками и тащил себя сквозь темный тоннель, пока не выскочил наружу, к ночному воздуху.

На поверхности океана блестела и переливалась бледно-зеленая фосфоресцирующая пленка, в лунном свете она смахивала на радиоактивное излучение. Огни кораблей, стоявших на якоре далеко в проливе, невозможно было отличить от немногих освещенных окон по ту сторону дюн. Уильям испугался, что не сумеет добраться до суши, но тут большая волна подняла его на гребень и вынесла на берег. Он соскользнул с нее, рухнул, оцарапав кожу о песок.

Он лежал, задыхаясь, глядя на пузырьки воздуха, булькавшие в мокром песке, когда отступала волна. Песок будто дышал. Прижавшись лицом к земле, Уильям видел только то, что находилось прямо у него перед глазами. Ему удалось сфокусировать взгляд, сузить поле зрения, и все детали проступили так отчетливо, словно он смотрел в микроскоп. Каждой песчинке был присущ особый оттенок коричневого, черного или белого цвета; иные достигали размера маленького камушка, большинство были совсем крошечные, как клетки кожи.

Светало. Уильям следил за скользящими движениями насекомых, за их прозрачными телами, которые так старательно избегали канавок и вмятин в песке — с близкого расстояния неровности почвы бросались в глаза. Распластавшись на песке, эти существа пережидали, пока над ними пророкочет очередная волна, а затем встряхивали ножками и двигались дальше и вновь прижимались к песку, заслышав приближение нового вала. Уильям лежал неподвижно, и десятки мелких тварей миновали его, то быстро пробегая по песку, то съеживаясь в ожидании волны, и вновь проворно скользя вперед, словно уже позабыли о том, что случилось мгновение назад. Легкие, изящные, ничего не помнящие, они промелькнули и скрылись из виду.

С тех пор как Уильям узнал о своей болезни, он все чаще возвращался мыслями к той ночи, когда, раскрыв глаза глубоко под водой, он почувствовал, как волны перекатываются над ним, как незримая сила увлекает его на дно, и та паника, та погибельная беспомощность уже не оставляли его и при свете дня, когда вокруг были люди и он обеими ногами прочно стоял на земле.

Пробегая через огороженный прямоугольник больничного двора, Сьюзен бросила окурок на траву. Дыхание участилось. Чтобы успокоиться, она дотронулась до пачки сигарет, спрятанной в кармане. В палате Уильяма курить было запрещено, однако Сьюзен всегда запасалась перед визитом сигаретами, иначе просто не выдержала бы. Если Уильям принимался за свое, она уходила в туалет и там украдкой затягивалась, удушая свое раздражение густыми клубами дыма.