Когда отец и сын хватали облюбованного кабанчика, остальные убегали в глубь загона. Животные не отводили глаз от страшного зрелища, но больше не двигались с места. Меченый тащился к воротам с пронзительным, невыносимо протяжным визгом на одной ноте. Обнимая свинью за шею, Уильям чувствовал, как глубоко внутри вибрируют связки, аж кожа ходит ходуном.

Мальчик отворачивался, отец вскрывал жилу на шее — так легко, словно обрезал хвостик у морковки. Все мускулы резко дергались под рукой Уильяма. В кромешной тьме он видел только флюоресцирующую метку, попадавшую порой в полукруг света. Визг животного переходил в кашель, мутная пленка опускалась на глаза. Свинья обмякала, и тут же — Уильям это слышал — успокаивались оставшиеся в живых. Они разбредались в поисках пищи или заигрывали друг с другом, тыкались пятачками, будто ничего не случилось. Потом отец гасил свет, и зеленый треугольник сливался с жесткой щетиной на рыле мертвой свиньи, становился невидимым.

Как только животное испускало дух, они вдвоем тащили тушу в ванну замачивать. Обязанность Уильяма — натянув до локтей резиновые перчатки, стаскивать кожу, которая слезала в кипятке. Самое главное — дождаться, когда кожа начнет отставать от мяса, но не пропустить момент, чтобы свинина не подварилась. Уильям не уставал изумляться тому, с какой легкостью, почти без рывков, ложилась ему в руки кожа с жесткой щетиной, целенькая, словно одежка. Вместе с отцом они вешали раздетую свинью на крюк, закрепленный в балке над воротами загона. Уильям держал фонарь, отец разрезал тушу от глотки до низа живота. Органы выползали наружу, шлепались наземь, будто резиновые, никак не связанные друг с другом предметы, а внутри на розовой плоти оставались лишь следы засохшей крови, как от ударов бича. Закончив эту работу, Уильям с отцом относили тушу в огромный сарай-холодильник и клали поверх груды замороженных туш, громоздившихся у стены, как поленница. У двери Уильям оглядывался, прежде чем выключить свет, и из клубящегося холода на него рядами таращились зеленые светящиеся треугольники.

При сноровке и умении вся работа, от того момента, когда они разводили костер, до той минуты, когда запирали дверь холодильника, занимала всего два часа. Сделав дело, отец и сын присаживались на землю у стены загона, где уцелевшие свиньи давно уже мирно и удовлетворенно похрюкивали. В ожидании рассвета мальчик в очередной раз слушал отцовские рассказы про детство на ранчо. Отец почти не упоминал о людях, с которыми вырос, — ни о своем отце, ни о братьях, ни о тетках, живших по соседству. Стихийные бедствия — вот основной сюжет его историй. Он повествовал не об инфарктах, а о катастрофических последствиях заморозков, не о жизни детей, а о преждевременном опоросе и гибели молодняка, о мертворожденных жеребятах, о цыплятах-альбиносах с розовыми глазами, о скорпионе, притаившемся в ботинке, о тарантулах, допрыгивающих ребенку до колена, о крысах, которые скачут еще выше, когда прицелишься в них из ружья; он повествовал о месяцах без воды, о годах без электричества, о неурожае, о засухе, о редком благодатном дожде, идеальном лете; о буранах, — они случались так редко, что запоминались почти как рождение детей.

Уильям догадывался, почему отец выбирал для своих рассказов именно этот момент: в волшебном предутреннем свете, застигнутая врасплох между заходом луны и восходом солнца, их ферма выглядела прекрасной, желанной. Он понимал: отец хочет научить его всему, что сам знал от рождения, — забивать скот чисто и без суеты; с расстояния в пятьдесят футов на глаз определять вес выставленного на продажу животного; за несколько часов чуять перемену погоды; разбираться, когда почва становится достаточно влажной для сева и как орошать поле с помощью целой системы шлангов, по сложности не уступающей ходам в муравейнике; с точностью до минуты определять время по едва уловимым переменам в положении солнца или луны. Даже в доме, при закрытых ставнях, отец всегда угадывал, который час, словно и сквозь прочные каменные стены своего жилья видел ложившиеся на землю тени.

Мальчик знал, для чего отец пытается всему его научить: отец хотел, чтобы ранчо переходило из рук в руки, от одного поколения семьи к следующему и так далее. Но с раннего детства Уильям не испытывал ничего, кроме ненависти, ко всем подробностям фермерской жизни: к сквознякам в комнатах, где летом было душно, а зимой зябко; к ядовитой растительности, от которой на коже вздувались волдыри; к болезненным и свербящим укусам насекомых; к постоянному напряжению и усталости — такой усталости, что простейшая работа превращалась в непосильную задачу; к изоляции от всего мира, кроме ближайшей родни, — одиночество он переносил, как тяжкую болезнь.

Бежать было некуда, но он мечтал о бегстве с такой же исступленностью, с какой теперь мечтал о здоровье — недоступной для него стране. В восемнадцать лет он отправился на восток, в города, о которых до тех пор лишь читал в книгах. Эти города были для него, что горы Китая для открывателя новых земель, что сокровища, зарытые на далеких островах бирюзовых морей для безбилетного пассажира, прячущегося в трюме.

Уильям исчез.

Он порвал с прошлым, насколько возможно порвать с ним, не утратив память и не сменив личность.

Прибыв в Нью-Йорк, Уильям первым делом добавил к своей фамилии второе «д». Отныне и навеки он писался «Аддамс». И двадцать лет спустя он кипел от негодования, если продавец или регистратор в гостинице автоматически записывали его имя с одним «д», словно эти люди пытались привязать его к той жизни, частью которой он никогда не был, отказывался быть. Новым знакомцам Уильям лгал о себе, местом своего рождения называл города, где никогда не бывал, а порой — и чужие страны. Родителей он наделял заурядной конторской работой или вовсе избавлялся от них, оставляя себе только престарелую тетушку, на склоне лет усыновившую сироту.

Начало своей жизни Уильям отсчитывал с того момента, когда стопы его коснулись городского асфальта. Шум транспорта радовал его и днем и ночью, неоновая реклама переливалась лиловыми и алыми лунами, рассеивая тьму. Нет, он не тосковал по холодным ночам, когда звезды светят так ярко, что виден каждый изгиб безлюдных холмов и острые выступы скал. Уильям засыпал под звук работающего телевизора, оставив в коридоре лампу, чтобы в любом часу ночи очнуться среди света и шума. Дважды в день он принимал горячую ванну, зелень ему доставляли на дом с ближайшего рынка. В сильный дождь он предпочитал оставаться дома.