— Ты кто есмь, человече? — спросил мотоциклист мужественным тоном. — Чего ищешь в нашей сторонке? От кого побои принял?

— Да это не побои, так... упал... Хотел грибов набрать, а их тут кот наплакал, — сказал Андрей, не желая распространяться по поводу своего приключения.

— Кот? — сурово удивился мотоциклист. — Что за кот такой сборщиков грибов забижает? А кличут как?

— Кота? — увязая в бессмысленном диалоге, уточнил студент. Не совсем понятно было: смеяться или продолжать разговор серьезно.

— Тебя, человече. А кота найдем и повесим на осине.

— Меня звать Андреем, — представился неудачливый грибник.

— Так, первое твое слово, похожее на правду.

— А как тебя... нарекли? — подделываясь под старинный лад, решился узнать студент.

— Орболкап.

— Ишь, какое редкое имя... — поднял брови филологически задетый Андрей. — Ты вепс, что ли? Или удмурт из некрещеных?

— Мое имя означает: организатор болотного капища, — серьезно пояснил шутник на чудном мотоцикле. — Здесь неподалеку всего пять веков назад было капище идола славянской богини Мокоши. Слыхал про такую?

— Приходилось, — ухмыльнулся Андрей, как бы невольно оказавшись в аспекте своих профессиональных интересов. — А почему и что за капище ты хочешь организовать?

— Узнал от специалистов, что здесь находится место с остатками не только самого капища, где Мокоши приносили жертвы, но и каких-то местных духов дохристианской Руси, — перестав, кажется, валять дурака, продолжал оживленно мотоциклист. — Как они себя проявляют, я точно пока не выяснил. Но решил разобраться. Предполагаю завтра же в Мокошовой ломи... то есть в дебрях, откуда ты прибежал с пустой корзиной... установить: стоит ли организовывать болотное туристическое агентство с разными жуткими аттракционами: кикиморой, лешим, водяным или, вернее, болотным дедом, красотками, наподобие русалок, и прочими прелестями из тысяч гадюк и толпы навьев... Кстати, ты в курсе, что навьи — подземные чудища, духи предков в виде вампиров (на древнерусском — упыри)? Представляешь? Ставим среди леса отель или, в крайнем случае, комфортабельную турбазу, репетируем и показываем публике жуткие видения и пляски обнаженных кикимор...

— Замыслы, конечно, грандиозные, — сказал Андрей, терпеливо выслушав всю эту болтовню и начиная ощущать раздражение. — Только гляди, бизнесмен, как бы тебя тут... Я вот не пойму, чего драндулет у тебя такой потешный? Просто со смеху лопнешь...

— Оригинальная модель. Нужна в глазах будущей публики для сближения времен, — нисколько не смущаясь, заявил мотоциклист. — Если идолу поклонялись и приносили жертвы в этих лесах лет пятьсот тому назад, то моему мотоциклу всего сто лет.

— Ну а шпоры зачем?

Из-за шпор мотоциклист почему-то рассердился.

— Вообще ты подозрительный тип и задаешь слишком много вопросов, — объявил он студенту. — Итак, завтра я назначаю вторжение в мир языческих духов. Надеюсь, ты мне не конкурент. В случае успеха моего предприятия, могу взять тебя менеджером.

Андрею захотелось сказать, что подозрительным и беспардонно нахрапистым типом ему представляется как раз такой странный предприниматель. Однако он вспомнил подземного мужика и промолчал: черт их тут всех знает, кто из них кто...

Ржавый агрегат на колесах затарахтел, взвыл противно и, оставив вонь третьесортного бензина, умчал своего наездника в белесый туман пыли.

Усталый и немного опечаленный, возвратился Андрей в сельцо. По дороге умиленно отвлекался на августовские удлинившиеся сумерки, на великолепные, расцветшие к вечеру, ярко-белые цветы белозоры, в народе называемые «ясными очами». Пахли цветы душисто и тонко, как жасмин; к их аромату присоединялся запах полыни, укропа, мяты, а из леса — Мокошовой ломи — тянуло сырым, с далеким смрадцем болота, ветром. Возник месяц, желтый и большой, как в сказочном фильме, — выставил рог сначала из-за стога бывшего бригадира Игната Игнатьича Вавилова, а потом из-за покосившейся крыши его же ветхого дома.

Бабка Агафья, круглолицая старуха, у которой Андрей останавливался на ночевки третий год, заглянула к нему в корзину. Ощерилась, сказала «ххы-ы», однако позвала ужинать горячей пшенной кашей и козьим молоком. «Ну, грибоноши... — бормотнула бабка Агафья, — шляются где ни попадя, а в настоящие-то грибные места ни ногой...» Она опять хыкнула, фыркнула как-то странно, не по-людски, и ушла от студента, прикрыв рот широкой ладонью. Видно, от его охотничьих успехов разбирал ее смех.

Ночью Андрею не спалось. Месяц с ехидной рожей норовил засматривать в оконце и светить прямо ему в лицо. Кто-то далеко-далеко выл долго и пронзительно тонким голосом. На нервы действовал невообразимо.

— Волк, что ли? — ворочаясь, глухо спросил студент.

— Не волк, не боись, молодшенький, — зевнула старуха и сонным голосом предположила: — Сынок ведьмин брошенный плачет, мамкину титьку просит где-нибудь под кустом, а жаба бородавчатая его кусает. А то, можеть, перекидыши какие из людей собрались на собрание, голосують...

— Перекидыши — это оборотни? — уточнил фольклорист-филолог.

— Они, они, миленький. Али со старого кладбища упырь жалуется. Попил в былые-то времена кровушки, по нынешней весне могилку его размыло. Он и мучается, сердешненький. Потому н лежать ему теперя негде, ни младеньчика какого загрызть не удается, печали одни у упыря... Жалко его... А ты сам-то, Андрюшенька, по грибы завтре идешь? Так вот, не кружись ты у Мокошовой-то ломи, не озорничай зря. Ступай себе на Паратово али на Соловьеве, и сам цел останешься, и корзиночка полнехонька будеть.