Никифоров подпер голову руками. Журков заправлял ремень, звякала пряжка.

– Теперь всех будем пороть?
– то ли спросил, то ли подумал вслух Поддубский.

– Иди работай, - сказал Никифоров.

– Макаренко тоже врезал одному ученику.
– Вытянутое костистое лицо Журкова сжали твердые складки.
– А был великий педагог!

Ему нечем было возразить, не было желания, хотя надо бы одернуть главного инженера. Но как одернешь, если он прав? Похоже, стог уже запылал, огонь выбегал из-под топающих маленьких ног, перескакивал с травинки на травинку...

IV

Они уехали из автоцентра в светлых сумерках. Дальние перелески стояли в темной синеве. В зеркале заднего вида маячила одинокая машина.

– Как увидит у вас бутылку, спокойно может в дом не пустить, - сказал Никифоров.

– А мы у ворог разопьем, - ответил Журков.

– Ну, у вас прекрасная жена, Александр Константинович!
– почти искренне сказал заместитель главного инженера Иванченко.
– Просто вы сегодня измотались.

Никифоров оглянулся - ему влажно блеснули карие глаза, на мгновение застыла сладковатая подвижная улыбка Иванченко.

– Скорее всего, сейчас Губочев думает, что мы вынуждены смириться.
– Он отвернулся и больше не вспоминал жену.
– Неужели смиримся? Это твой кадр, Журков. Ты его рекомендовал.

– Я посоветуюсь в горкоме, - предложил Иванченко.
– Если мы сейчас назначим проверку, закроем склад...

– Рекомендовал, - сказал Журков.
– Кто ж знал, что он жулик? Ну ничего, мы закроем склад на сколько нужно, пусть хоть на месяц. А дело передадим в ОБХСС. Может, он на десять тысяч наворовал.

– Без запчастей центр тоже будет стоять, - продолжал Иванченко.
– Этот месяц в разгар сезона мы потом никогда не наверстаем. Правильно, Александр Константинович?

– Значит, мы бессильны, - мрачно сказал Никифоров.
– Он ворует на наших глазах, а мы ничего ему не сделаем.
– Он снова поглядел в зеркало и выругался: следом шел патрульный автомобиль.
– Вячеслав Петрович, пристегни ремень, - попросил Никифоров и сам пристегнулся.

– Да ладно, - сказал Журков, - сколько езжу, никогда не пристегивался.

– Пристегнись!
– крикнул Никифоров, выпучив глаза.
– За нами Кирьяков.

– Ну и что?
– усмехнулся Журков.
– Ты его боишься, что ли?
– Но пристегнулся.

– Да не боюсь! А вот придерется и испортит вечер. После того, как я отказал ему, он будет стараться...

– Что вы, Александр Константинович?
– удивился Иванченко.
– Вы депутат горсовета, директор крупного предприятия...

– Я его лучше знаю, Иван Иванович.
– Никифоров стал тормозить и прижал машину к обочине.
– Пусть проезжает.

Однако Кирьяков не стал обгонять, а тоже сбросил скорость. Никифоров остановился. Легкое облачко пыли, поднятое с обочины, пролетело вперед.

– Дежурный инспектор, - подойдя, козырнул Кирьяков.
– Почему остановились, гражданин Никифоров?

– А здесь не запрещено, - нервно ответил Никифоров.

– Не запрещено, - согласился Кирьяков.
– Может, требуется помощь? Я вижу, вы сильно возбуждены.
– Он говорил дружелюбно, но глаза были, как две искры льда, быстро оглядели салон, лица попутчиков, остановились на новом стекле форточки. Из патрульного автомобиля вылез еще один инспектор, окликнул Кирьякова:

– Ну, чего там?

Кирьяков отмахнулся, офицер, потоптавшись на похрустывающем гравии, подошел. Это был лейтенант, такой же плотный, коренастый, как и Кирьяков. Он оперся на открытую дверь. Никифоров заметил татуировку на безымянном пальце его толстой руки - синее солнце с веером лучей.

– Не порть людям настроение, - добродушно произнес лейтенант.

– Однокашника встретил!
– радостно ответил Кирьяков.
– Хоть словом перемолвимся...

– Ну, раз однокашника, - протянул офицер, - это хорошо.

Никифоров хотел было возразить, что Кирьяков плохой однокашник, но человек с добродушным голосом уже отошел.

– Не прячьте.
– Кирьяков кивком показал на заднее сиденье.
– Напрасно на нее сели. Нагреется, как ее, теплую, пить?
– И стал смотреть на Никифорова.

– Поехали, Никифоров!
– решительно сказал Журков.

– Поезжайте, поезжайте, - проговорил Кирьяков.
– А все ж таки, гражданин Никифоров, надо бы вас отвезти на экспертизу. Возбуждены.

– Умнее не мог придумать?
– усмехнулся Никифоров.
– Я не возбужден, а хуже собаки устал. Давай дуну в твою трубку, и отстань ради бога.