– Значит, на одной рыбе колхоз не смог бы существовать?
– переспрашиваю я Котлова, потому что это один из главных вопросов, от решения которого, как мне кажется, зависит судьба Берега. Рыбаки говорили, что колхозы могли и должны были быть специализированными исключительно на рыбе. Наоборот, районные власти утверждали, что рыба кончается, поэтому надо изыскивать другие статьи дохода, а то и просто закрывать рыболовецкие колхозы.

Котлов степенно помолчал, подумал, вставил в плексигласовый мундштук еще одну половинку сигареты, закурил, затянулся, поглядел, как бы примериваясь, в окно и только после этого сказал:

– Людей нет, вот в чем беда. После объединения у нас должно быть шестьдесят - семьдесят человек. А на работу - хорошо как полтора десятка наберется: до Пялицы тридцать два километра, до Стрельны - десять... Да ведь и тех, что на тонях сидят, на сенокос да на полеводство снимаем!

– А если бы не снимать? Если бы рыбаки только рыбой занимались?
– продолжал я выпытывать у своих собеседников.

– А теперь, конешно, был бы десять раз колхоз-миллионер. Рыба идет, в неводах скачет, а подошел сенокос - невода вытаскивай и айда косить!
– ответил вместо Котлова Логинов.- Рыбы-то меньше не стало, это людей нет, а рыба сейчас - ого-го! Реки-то все открыты, считай, не ловят на реках. Да и снасти стоят дальше в море, чем раньше. Мало старики ловили! На моих памятях, вспоминаешь это, самое хорошее девяносто пудов ловили, полторы тонны, а сейчас пять-шесть тонн - это мало...

– Рыба есть, людей нет, вот и мало тоней,- подтверждает Володя Устинов.- Некого ставить.

– Сейчас у нас четыре тони, с Кумжевой вместе. А раньше тридцать было, на моих памятях уже... Давай считать, Василь Диомидыч,- предлагает Логинов Котлову.- Подсказывай, что забуду. Горкина, Востра, Межно,- начал он загибать пальцы.- Новинки...

– Заструга,- подсказал Котлов.

– Заструга - пять. Чапомка, Ручьи, Лудка, Смоляниха, Кислоха, Тонкое...

– Барышиха, Никодимский нос,- добавляет Устинов.

– Двенадцать. Фалиха, Нос, Ягодиха, Захребетное, Клетка, Истопка, Тальцы, Вторые Тальцы, Великая изба, Чернавка, Ерзовка...

– Сам ты на Стрельне сидишь,- проговорил Котлов.

– Двадцать четыре, да там свои - у Стрельны и Пялицы,- почти сорок выйдет! Посади на всех участках - это знаешь какой улов будет! Да ежели не отрывать людей…

– В отрыве все дело! Вот тут за километр тоня. А сенокос! Придут, покосят, не успеют поесть - обратно. А грязь - надо невод сменить, рыба только в чистый пойдет. Пока меняют, пока чистят - опять надо бежать косить. Вот почему еще больных половина...

– Мог бы специализированным колхоз быть, если все с умом организовать: летом - на море, зимой - на озерах,- теперь уже утвердительно произносит колхозный бухгалтер.- А все эти подсобные промыслы, о которых сейчас говорят, вроде заплаток только. Одну ставишь, другую, а штаны все равно худые. Новыми их таким путем не сделать... У нас основное что держит? Животноводство, молочно-товарная ферма. Раз есть животноводство, с ним и полеводство связано, и заготовка кормов, и на поля удобрения вывозить. А рабочей силы, кроме рыбаков, нет...

Так все возвращалось на круги своя. Обстоятельные, хозяйственные поморы, знавшие возможности своей природы, стремившиеся к рентабельности своего хозяйства, к наибольшей отдаче от вложенного в него труда, оказывались единодушны в протесте против бесполезного производства, продукты которого предназначались исключительно для украшения соответствующих рубрик районных сводок. Одно тянуло другое: молочно-товарная ферма требовала косцов на сенокос, полеводческой бригады, возчиков, и это в то время, когда ее конечный продукт, вобравший в себя все косвенные и прямые затраты, не находил сбыта из-за расстояний и бездорожья.

– Вот, смотрите,- продолжал Котлов, откладывая какие-то цифры на счетах,- что получается с этим сельским хозяйством только по двум предыдущим годам. Лов мы хотя полностью и не закрываем, но активным он уже не будет. Это раз. Теперь с коровами. У нас их больше тридцати, и молодняк еще. Ну, молодняк мы на мясо сдадим! В позапрошлом году чистых - только чистых!
– подчеркнул он,- вложений в ферму - 17 912 рублей; получили - 12 100, чистый убыток - 5812 рублей. В прошлом году: вложили- 18 093, получили - 15 374, убыток - 2719 рублей. Это по коровам только. По молодняку в позапрошлом году убыток - 2758 рублей, в прошлом году прибыль 912 рублей - вовремя у нас приняли мясо. А в полеводстве...- он снова поиграл на счетах.- В позапрошлом году от картошки прибыль 5 рублей, от капусты - 220 рублей. В прошлом году от картошки убыток 1121 рубль, от капусты убыток 517 рублей. Всего от сельского хозяйства убыток в позапрошлом году 8345 рублей, а в прошлом 3445 рублей. А на урожай не пожалуешься, хороший урожай. Да только для нас он чем лучше, тем хуже - реализовать не можем и списываем в убыток. Вот тебе и весь баланс! А сколько еще на семге теряем, когда рыбаков снимаем с тоней в путину? Уже который раз ставим перед районом вопрос, чтобы ликвидировать ферму как убыточную,- и люди просят, и постановления выносили...

Повторялась сосновская история, о которой рассказывал мне Канев. Но когда я напомнил о ней моим собеседникам как выход из создавшегося положения, они только покачали головами.

– Был бы наш председатель такой, как Петр Канев, то же самое сделал бы,- ответил за всех Логинов.- Да только Петр, известно, отчаянный, а тут кому хочется голову подставлять? И опять же с сельским хозяйством у них там не так строго, район-то саамским считается, все внимание на оленеводство как национальный вид... Вот мы все и надеемся: может, в районе нашем наконец разберутся, что негоже впустую людской труд и колхозное богатство переводить, пойдут нам навстречу? А сами мы - нет, пока поперек пути пойти не решаемся...