– Кто вы такой?
– спросил Георгий Борисович. В его обширной практике случалось всякое, но еще никто не стоял перед ним на коленях в туалете.

– Ростовский Кирилл Петрович. Я главный хранитель библиотеки, где произошло убийство.

– Встаньте, пожалуйста!
– Ячменев испытывал чувство неловкости при виде человека старше себя годами, стоящего в такой ненормальной позе.

– Ни за что!
– проявил твердость характера главный хранитель.

– Может быть, ему так нравится?
– заступился за Ростовского сердобольный Шалыто.
– Может, у него коленки мягкие…

В мужской туалет, нисколько не смущаясь, заглянула Надежда Дмитриевна и, оценив обстановку, сказала:

– Вот времена настали! В уборных людей допрашивают! А я вас везде ищу, Кирилл Петрович, вносите десять рублей!

– На что?

– На венок!
– сказал следователь.

– У меня сейчас нет!
– заволновался Ростовский.
– Внесите за меня, Надежда Дмитриевна, я вам верну!

– Ладно!
– смилостивилась старуха, - Распишитесь!

Не поднимаясь с пола, Ростовский расписался в ведомости.

Когда мужчины остались одни, Шалыто передал рукопись следователю:

– Это про Ивана Грозного. Про то, что он очень плохой. А мы в школе проходили, что он хороший!

– Bаш недостаток, Ваня, - пожурил Ячменев, - что вы еще не забыли то, чему вас учили в школе!

Но Шалыто не понял намека следователя:

– Одним словом, не рукопись, а научная мура!

При этих словах Ростовский неожиданно вскочил на ноги:

– Почему же мура? Я все превосходно обосновал!

– Разве это писали вы, а не Зубарев?
– удивился Ячменев.

– Сразу видно, что вы человек, далекий от науки!
– с укором сказал Ростовский, - Сергей Иванович был слишком занят, чтобы писать научные труды. Но он, как никто, чувствовал веяния времени и всегда поворачивал науку, куда требовалось.

– И он много раз ее поворачивал?
– спросил Ячменев.

– Приходилось, - уклончиво ответил Ростовский.
– Вы думаете, легко управлять историей культуры?

– А разве можно управлять историей?
– удивился простак Ваня.

– Не только можно, но и нужно. Так считал Сергей Иванович.

– Пройдемте в библиотеку, - предложил следователь, - поговорим. Здесь неподходящее место.

– Я боюсь мертвецов!
– поежился Ростовский.

– Его увезли!
– успокоил библиотекаря Шалыто, и все трое направились в бельэтаж.

– Какие у вас были отношения с убитым?
– расспрашивал по дороге Георгий Борисович.

– Хозяина и раба!
– с достоинством раба отвечал Кирилл Петрович.
– Я писал за него все, даже докторскую диссертацию.

– Не может быть!
– вырвалось у Ячменева.

– Может… - грустно, но убедительно ответил Кирилл Петрович.

– Где вы были вчера вечером, ну, часов в одиннадцать или в двенадцать?
– вздохнул следователь.

– Дома!
– без запинки отвечал допрашиваемый.
– Я рано лег спать.

Ячменев всегда чувствовал, когда люди врут и с неприязнью взглянул на Ростовского:

– Еще один вопрос. Скажите, пожалуйста, у покойного здесь, в академии, была, ну, как это лучше выразиться… пассия, что ли?

Ростовский оживился и сразу приобрел элегантность. Это было неприятно Ячменеву, на котором любой костюм висел мешком.

– Видите ли, дорогой мой, Сергей Иванович был, как мы говорим, большой ходок…

Ячменев поморщился. Он не терпел пошлости.

– Не так давно у нас появилось прелестное создание, - с видимой охотой распространялся главный хранитель, - некто Алла Григорьевна. Учительница литературы. Готовит у нас диссертацию. Это называется связь науки с производством. Сергей Иванович, как вы понимаете, с удовольствием согласился быть ее научным руководителем. Весьма любопытна тема диссертации: «Свободное время школьника и борьба с ним». Идея заключается в том, чтобы уберечь ребенка от тлетворного влияния улицы и родителей.

Ячменев внутренне содрогнулся, и они вошли в библиотеку, где Фомин все еще стоял на страже.

– В библиотеке ничего существенного не произошло!
– с сожалением доложил Зиновий.

Ростовский нервно озирался по сторонам, ему явно было не по себе.

– Возьмите, пожалуйста, ваш билет в город Куйбышев, - равнодушным голосом предложил Ячменев.

Ростовский уставился на следователя, пытаясь что-нибудь прочесть в его непроницаемых глазах.

– Это не мой билет!
– пролепетал, наконец, Кирилл Петрович.