Бимбо уже в третий раз снял золотую цепочку со своей накачанной шеи и выковыривал ногтем грязь из мелких звеньев.

— С ума сойти, до чего быстро эти цепочки дерьмом забиваются! — заорал Бимбо с такой яростью, будто хотел обучить мыть машины какого-нибудь солдатика альтернативной службы.

На самом деле это он со своей цепочкой так резко разговаривал. Солдат альтернативной службы от них забрали еще два года назад. С тех пор они начали терять преимущество перед Союзом спасения. Но Бимбо все же был рад, что не нужно больше иметь дел с этими слабаками.

— Я вот все думаю, и откуда только это дерьмо берется! — наседал Бимбо на свою золотую цепочку. — Ты представь, ведь вся эта дрянь в воздухе висит! А мы этой дрянью дышим!

— А может, это вовсе и не из воздуха. — Это Малыш Берти вмешался в разговор между Бимбо и его золотой цепочкой.

Когда министерство отменило восьмитысячную акцию и альтернативную службу, нескольких восьмитысячников взяли на постоянную работу. Хотя среди своих они так навсегда и остались восьмитысячниками. И тут прозвище пошло Малышу Берти на пользу, потому как у остальных пяти вообще никаких имен не было, их так и называли всех скопом — восьмитысячники.

У Бимбо красной сделалась не только шея, но и физиономия, будто Малыш Берти ему бог весть что сказал. Ведь что здесь нужно учесть: Бимбо просидел в дежурке уже полтора часа. Битых полтора часа ни одного красного светофора. И даже ни единой поездки за дристунами. Ну и какая-то агрессия, конечно, скапливается, не без того.

— Что это ты лопочешь, салага? — взвился Бимбо, хотя он был всего на пять лет старше Малыша Берти. — Откуда ж ей еще взяться? Ты что думаешь, она из цепочки выделяется?

— А может, из твоей шеи?

Приехали. Самый большой идиотизм в том, что все захохотали. Бимбо же твердо усвоил, что драки в служебное время строго запрещены. Поэтому он просто не спеша надел свою цепочку на шею. А потом произнес:

— Я об восьмитысячника руки марать не собираюсь.

После этого минут пять было тихо, и Бреннер мог преспокойно изучать истории о половой жизни английского королевского дома. А потом опять этот Маркштайнер:

— Я всегда говорил, у них это от постоянной езды верхом, потому-то вся голубая кровь такая похотливая.

Была у Маркштайнера одна отвратительная привычка. Сам он никогда не возьмет почитать газету или журнал из стопки со стола, даже если целый день в дежурке сидит. Но стоит кому-нибудь заинтересоваться статьей, как он обязательно должен встрять со своими замечаниями.

Без четверти час Бреннер отложил журнал, а когда он через десять минут посмотрел на часы, было все еще без четверти час. И фокус был не в том, что кухонные часы остановились, они-то шли правильно, ведь уборщица каждое утро их заводила, так что тут все было в полном порядке. Просто внутренние часы Бреннера от скуки стали постепенно сдавать.

И в час все еще ни одного вызова.

— В нашей работе от этого просто с ума можно сойти, — прервал молчание Бимбо. — Мы ведь все время на улице, в потоке движения, воздух дрянной, сплошной транспорт вокруг. Я по своей золотой цепочке вижу. Но знаешь, что я тебе скажу? Моя новая, которую я вчера надевал, вот она нисколько не пачкается! В нее вся эта дрянь просто не попадает!

Неделю назад Бимбо купил себе новую золотую цепочку, она была в три раза дороже самой дорогой из его старых. Самая тоненькая и самая дорогая! А сегодня он в первый раз для разнообразия надел одну из старых. Поэтому ему и приходилось в качестве компенсации говорить о новой:

— Это только простые якорные, которые крест-накрест приварены, вот те грязнятся. А моя новая неприваренная. Она вручную склепана! На ней хоть в полтонны груз подвешивай — и то не порвется! И никакая дрянь в ней не застревает!

— А зачем тогда ты это старье носишь? — теперь вмешался уже старик Ланц, ну тот, помнишь, который две недели назад у сосисочного ларька Рози обставил Бимбо.

А Бимбо опять покраснел как светофор:

— Что значит «старье»? Что ж я, по-твоему, все остальные теперь выбросить должен? Только потому, что они крест-накрест сварены? Будем менять помаленьку. Как с бабами.

Старик Ланц сразу угомонился. Потому что, ясное дело, Бимбо и дочка Ланцева. Про это уже несколько дней шли разговоры.

— Да уж, не всякий день праздник, — подал голос сонный Ханзи Мунц. — Иной раз чего только не случается, работы невпроворот, не успел еще с надувного матраца мозги самоубийцы смыть, как тебе на него надо инфаркт миокарда укладывать.

— Когда это ты матрац-то мыл?

— А потом вдруг простой, — Ханзи Мунц не дал Бимбо сбить себя с толку, — нет вызовов даже за дристунами.