Шрифт:
– Вот приказ о вашем аресте. Извольте пересесть в нашу карету.
Дочь ахнула, схватившись ладонями за лицо. Протянутый пакет с приказом Агриппина Юрьевна величественно отвела рукой, мол, не стану читать.
– Храни вас бог, – сказала она Ионе и дочери, затем вышла из кареты, не воспользовавшись рукой, протянутой офицером.
– Матушка! – Наташа кинулась за ней. – Куда вы увезете ее, господин офицер?
– Как приказано – в Москву, барышня.
Мать, поставив ногу на подножку подъехавшей арестантской кареты, бросила последний взгляд дочери и произнесла:
– Ты Гордеева, помни это. Поезжай к дяде!
Словно ветер пролетел – проскакали жандармы, умчалась карета с матушкой. Наташа упала на колени прямо в липкую дорожную грязь, горько плача. Она не заметила, как Иона заботливо укрыл ее плечи тулупом, сетуя:
– Вот беда так беда… Наташа, бедная моя, простынешь… Пойдем в карету, до границы, почитай, пара верст осталось… Слышь, Наталья?
Наташа вдруг разом прекратила рыдания, поднялась.
– Фомка! – крикнула.
– Тута я, барышня, тута, – появился из темноты кучер.
– Поворачивай! Назад едем, за матушкой.
Подняв подол отяжелевшего от грязи и воды платья, она ступила на подножку кареты, а Иона, поддерживая ее за локоть, посмел возразить:
– Помилуй, Наташа, нам в Неаполь…
– Едем за матушкой, – бросила ему через плечо она.
– Экая ты неразумная! – Иона был полон возмущения. – Нельзя нам назад! Матушка твоя что наказывала? А ты ослушаться ее вздумала?
– Отчего ж нам нельзя назад? – стуча зубами то ли от холода, то ли от несчастья, свалившегося на нее, спросила Наташа. – Отвечай, Иона. За что арестовали матушку? Ты ж с нею ежечасно был. Что она совершила? Какой такой грех тяжкий на ней, что за нами послали погоню в эдакую даль? Отвечай!
– Не велено мне сказывать, – нахмурился тот.
– Я нынче хозяйка тебе, иль ты забыл?
– Узнаю род гордеевский… – осуждающе покачал головой Иона. – Покуда Агриппина Юрьевна жива, она хозяйка надо мною, так-то. Уволь, Наташа, не проси, все одно не скажу. До времени не скажу. А коли знать желаешь, едем в Италийскую землю.
– А как продам тебя? – перешла на угрозы Наташа.
– Да кто ж меня, старика, купит? – не испугался Иона.
Наташа уткнулась лбом в стенку кареты и заплакала, ей вторила Анисья, завывала, точно собака на цепи. Иона подсел к барышне, обнял ее за плечи, приговаривая:
– Дитятко неразумное, не горюй. Обещание я дал Агриппине Юрьевне в Неаполе тебе все поведать, как на духу, ежели матушка твоя… не доедет. А ты вона как поступаешь, рассердишь Агриппину Юрьевну.
– Нет, Иона, не поеду в Неаполь. До самого царя дойду…
– Ох, Наташа, не поможешь ты ей, не поможешь, а себя погубишь.
Ему ли не настаивать на продолжении пути, выполняя распоряжение барыни… Его б воля, скрутил бы Наталью и силой заставил ее следовать дальше. Являясь поверенным во всех делах Агриппины Юрьевны, он знал: Наташе грозит смертельная опасность. Иона полагал, что если уж возвращаться, то девушка одумается, едва попадет в Москву, где ни матушкиных связей, ни друзей, способных на бескорыстные услуги, у барышни нет. А более всего он уповал, что произойдет это за короткое время – один-два дня, и Наташа испугается трудностей, отправится-таки к дяде в Италию. Один-два дня… Но ведь и они могут стать для обоих последними! Бежала помещица Гордеева не от одних властей, от смерти своей и дочери тоже. Так что им делать в чужой Москве? Вот что думал старик Иона…
1. Наши дни
Музей наполнила та трепетно-натянутая тишина, что возникает при неординарных событиях. Смотрители встретили следственные органы с траурным выражением лиц, проводили в бальный зал, ступая почему-то на цыпочках, словно здесь царство сна и они боялись разбудить невидимых обитателей. Кто знает, может, в этом старинном особняке по ночам бродят тени прошлого, а днем они спят, как и положено спать теням при дневном свете? Архип Лукич Щукин поддался атмосфере всеобщей таинственности и сам ступал по ковровым дорожкам с осторожностью, стараясь, чтоб шаги его не были слышны. В бальном зале перед камином, тоскливо глядя на стену и схватившись за щеку рукой, замерла заведующая музеем, на лице которой застыло выражение жалости и плаксивости. Молоденькая и хорошенькая сотрудница музея указала на стену:
– Она висела над камином… – Казалось, стекла ее очков блестели от слез, а не отражали блики яркого света. – Здесь мы воссоздали уголок девятнадцатого века.
Эксперт и оперативники приступили к работе.
– Вы ничего не трогали? – дежурно поинтересовался Щукин.
– Что вы! Как можно! – широко распахнула глаза девушка.
Итак, пропала картина. То есть ее украли. Необычного в этом ничего нет, кража произведения искусства для работников милиции – вещь почти естественная. Но в данном музее кража совершена впервые за всю его историю. И второе – украли картину вместе с рамой. А это уже неестественно.
Глядя на стену, Щукин немножко затосковал. С аскетической внешностью, выше среднего роста, всегда аккуратный и суховатый, Архип Лукич Щукин внушал уважение уже одним своим видом, с ним даже начальство разговаривало почти всегда в вежливой форме. На самом деле внешний педантизм и сухость были для следователя прокуратуры всего лишь щитом от людской несдержанности. Разумеется, со временем они вросли в Щукина, но не являлись его сутью. Внутри Архип Лукич совсем другой – мягкий и ранимый. А затосковал он сейчас оттого, что на счету его и так много дел, оставшихся нераскрытыми, и вот это новое, с кражей картины из музея, по некоторым признакам вполне может тоже «зависнуть». Да, настроение у Щукина испортилось.