Подошел официант, и Михаил Степанович, не глядя в меню, заказал салаты и для себя – коньяка, а для Ирки – слабенький коктейль.

– Должно быть, Беня сейчас играет честно, а раньше за ним много грешков водилось.

Ирка задумалась. Кое-что оставалось неясным.

– Дед, а как можно жульничать в бильярд? – неуверенно спросила она. – Это же не карты, тут шары не подменишь и крапленый стол с собой носить не будешь.

– Стол можно подменить, – усмехнулся старик и в ответ на недоуменный взгляд девочки пояснил: – На мокром и на сухом сукне шар катится по-разному. Опытный игрок это всегда учтет, а то и сам случайно пиво прольет в таком месте, где заказать другой стол ну никак не получается. Раньше, говорят, могли смазать кий соперника салом, чтобы скользил, проскакивал. Еще, бывает, передвигают шар перед ударом – ставят на более выигрышную позицию. Тут уже чистая ловкость рук: как бы случайно кием его коснуться или обшлагом рукава, который слишком сильно накрахмален… Но это все так, ерунда, приемчики, а самое главное, как и везде, – понимать человека, с которым играешь. Хастлер должен уметь любого игрока вывести из себя: взволновался, занервничал – хуже играешь, мажешь мимо лузы. Под руку сказал – сбил человека с удара. Фельдман самый настоящий хастлер, оттого и все его ужимки.

Он поискал глазами по залу, указал подбородком:

– Вон, видишь того студентика?

Ирка присмотрелась. Неподалеку от них, прислонившись к стене, стоял высокий, хорошо одетый молодой человек с породистым лицом и с высокомерной усмешкой наблюдал за игрой.

– Смотрит, губы кривит, – продолжал Михаил Степанович, – гадает, зачем блондин с таким шутом гороховым связался. А сам простой вещи не понимает: Беня – артист, он не просто играет, а почву для будущих дел готовит. Сейчас он красавцу проиграет, а в следующей партии студента разведет на хорошие деньги и обдерет как липку. Видишь, как выгодно ему казаться шутом?

– А этот, шпилевой? – заинтересованно спросила Ира, переведя взгляд на викинга.

– А что он? Сейчас сделает партию – и исчезнет до следующего раза. Хотя…

Гройс прищурился, глядя на второго игрока.

– Что-то меня смущает в этом красавце, – пробормотал он. – Но что – не пойму. Вроде бы честный игрок, и раньше я его где-то встречал, а вот поди ж ты! Ей-богу, ни за какие коврижки не стал бы сейчас с ним играть, даже будь я Беня. Эх, старость, память плохая. Да и бог с ним! Хочешь шары покатать? Из меня, конечно, игрок средненький, но пару уроков дать могу.

Ирка с воодушевлением согласилась. Они пошли искать стол и не видели, каким внимательным взглядом проводил их «викинг».

Домой возвращались около десяти, шли пешком по теплым улицам, и Михаил Степанович всю дорогу травил байки про бильярдистов. Он чувствовал себя в ударе. Ирка смеялась, не верила, и старик, нарочито горячась, убеждал, что все истинная правда, все так и было.

Они поднялись пешком до седьмого этажа – Гройс не признавал лифтов и приучил Ирку ходить по лестнице. На площадке стоял человек, увидев которого, девушка замерла и вцепилась в руку старика. А потом отпустила.

– Здравствуй, Ирина, – сказала ее мать, повернувшись и убрав руку с кнопки звонка. Со стариком она не поздоровалась, словно его здесь не было.

– Мам… – Ирка не двинулась с места. – Что ты здесь делаешь?

– Тебя жду. Хватит по чужим квартирам шататься, пойдем домой.

Михаил Степанович усмехнулся:

– Что-то ты, Валя, поздно спохватилась о чужих квартирах. Ириша у меня с той весны живет.

– Вот пожила – и будет, – сухо сказала мать, сверкнув на него черными глазами. Посмотрела на девушку, и голос ее смягчился: – Ирин, я виновата. Ну прости! Возвращайся, не вороти нос от родного человека. А то уже и между соседями пошли сплетни, и тетя Света спрашивает, куда ты пропала… Не по-людски получается.

– А как же… – голос девушки дрогнул, – а как же дядя Вова? Хочешь, чтобы мы с ним помирились?

– Я его выгнала. Нету его больше и никогда не будет. Пойдем, Ирин…

Валентина не смотрела на старика, но он кожей ощущал исходящую от нее враждебность. «До чего красивая баба, – против воли подумал Гройс. – Заберет ведь у меня девчонку, стерва…»

Михаил Степанович внезапно почувствовал, что ему необходимо опереться о палку. Он представил, что девочка сейчас согласится, повернется к нему, и взгляд у нее будет извиняющийся, а он понимающе кивнет и еще скажет что-нибудь шутливое напоследок. Она, конечно, будет заходить каждый день… поначалу… а потом реже, потом еще реже…

Он не мог ее отпустить. Он слишком много вложил в нее, черт возьми! Кажется, совсем немного времени прошло с тех пор, как он подобрал хнычущего оборвыша, а сегодня на нее уже оборачивались мужчины в бильярдном клубе! Она поумнела, повзрослела, она даже двигаться стала иначе! Он все в ней изменил, все! Она не смеет его оставлять.

Ирка наконец посмотрела на него. Взгляд у нее был не извиняющийся, а затравленный.

«Бедная девочка! Что же я на нее взваливаю…»

– Ириша, – мягко сказал Михаил Степанович Гройс. – Ты иди. Забежишь завтра, искупаем Прохора. Иди, дружочек.

Она стояла, и он подтолкнул ее к матери.

– Иди, – повторил он. – Вещички свои потом заберешь.

Ирка обернулась к старику, снова посмотрела на мать.

– Вещички мы сейчас заберем, – поправила Валентина. – Так оно всем спокойнее будет. Правильно, Ир?

Она не хотела ничего оставлять в квартире Гройса, ни одной тряпочки, ни одной шмотки, за которой дочь потом могла бы вернуться. Будь ее воля, она и самого старика отправила бы куда-нибудь подальше… Старая сволочь, гнида! Едва не украл у нее ребенка!