— Ну, Витя, будь готов, — послышался над самым ухом шепот Якова Павловича. — Когда начнется стрельба, не медли ни секунды.

Согнутые фигуры Литвиненко и Левцова бесшумно отделились от стога и скрылись за углом склада.

Я остался один. Сердце мое сильно билось. Я боялся, что его стук услышат немцы.

Откуда-то донеслись крики пьяных фрицев. Новый год наступил. Невольно припомнилось, как три года назад мы встречали этот праздник в школе. Сколько было радости, сколько веселья! Но проклятые немцы отняли у нас счастливую жизнь, заставили уйти в леса и болота. Они сожгли нашу школу, разрушили родной Минск.

Такие мысли занимали меня недолго. В той стороне, куда пошли Литвиненко и Левцов, вдруг вспыхнуло яркое зарево. Потом раздался треск автоматов. Пришла очередь действовать мне. Помню, я быстро добежал до высокого деревянного забора, оторвал две доски и пролез в дырку. Часовые стреляли в другом конце двора. На ходу я достал из сумки бутылку и облил бензином стену фабрики. Потом выхватил спичку и чиркнул о коробок. Я так волновался, что руки мои дрожали. И только когда белые языки пламени поползли по смолистым бревнам, я бросился бежать.

Отбежав к лесу, остановился. Фабрика горела как свеча, окрашивая небо багровым пламенем.

Витя Чалов (1933 г.)

г. Минск, ул. Беломорская, 17.

22 июня. Выходной день. На улице нашей деревни много людей. Видим: летят пять самолетов. Интересно, конечно, но ничего удивительного. Не раз такое было. Вдруг слышим: «Война!»

Мне было тогда восемь лет, а братику Мише — пять. Я не знала, что такое война и как там воюют. Мне папа говорит: «Убивают люди друг друга». Я удивилась: как это убивают? А почему не жить дружно?

Вся деревня заволновалась. Мужчины пошли в армию. Моего отца не взяли: он был больной. Ходил он скучный и все говорил: «Россию еще никто не побеждал и не победит».

Говорили — немец лезет на нашу землю. Я думала, как это один немец лезет на всех нас? И представляла себе: вот течет река… на том берегу стоит один страшный немец, а на этом берегу — наши… И немец все норовит переплыть реку…

Вдруг слышим, что немцы скоро доберутся до нас. Однажды послышался выстрел. Видим — мчатся на велосипедах. Въехали в деревню и давай ходить по хатам.

Мы спрятались за печь. Тут зашел один немец и закричал:

— Матка, млека, млека!

Бабушка говорит, что нет у нас молока. Тогда он порыскал и ушел. Потом пришел еще один немец и закричал маме:

— Яйки, яйки!

На окне лежало одно яичко. Он взял и выставил еще три пальца.

Мама говорит: «Нету». Он стукнул ее прикладом и тут увидел на дворе курицу. Выбежал, поймал ее и свернул ей шею.

Немцев в деревню наехало много. Они долго шумели на колхозном дворе, а потом опять пошли по хатам, кричали, махали руками. Мы поняли, что они нас выгоняют на улицу. Мама говорит: «Где же нам с детьми ночевать?»

Один немец ответил: «Рус свинья».

Ночевать пришлось на дворе. И так было обидно, что из своего дома тебя выгоняют.

Немцы уехали дальше.

В деревню кое-кто вернулся из мужчин, призванных в армию, и некоторые поступили в полицию. Они и отцу моему говорили:

— Идем, Иван, в полицию, там лучше будет.

Папа отвечал:

— Не пойду людей грабить.

А полицаи ходили по деревням и грабили. Люди трудились, собирали урожай, а они отнимали.

Наступила зима. Немцы приезжали со станции Старушки и забирали все, что им хотелось. Нам не разрешалось ходить в лес за хворостом, и мы жили в холодной хате. Было отчаянно скучно. Раньше, бывало, пойдешь в школу, получишь хорошую отметку — и так радостно!

А теперь все отняли фашисты.

Кое-как перезимовали. Пришла весна. Отец и мать старались хоть что-нибудь посеять. Лошадей немцы свели со двора. Приходилось пахать на себе. И я тоже впрягалась в плуг.

Как-то раз полицай пришел на поле. Он сказал, что это не наша земля, и ударил отца обухом по спине.

Мама все искала хотя бы клочок земли, чтобы что-нибудь да посеять. Подымется рано и бежит… Потом заболела тифом, и вся работа легла на мои плечи. Через две недели мама умерла. В доме осталось трое маленьких. Самому меньшему был один месяц. Ночами я не спала, все колыхала братика, но вскоре он умер.

Пора было окапывать картофель, полоть гряды. Отец попросил соседку помочь нам.

Не было ни хлеба, ни молока. Раньше, бывало, пойдешь в лавку и купишь, что тебе надо, а теперь все было для немцев. Даже после шести часов не разрешалось выходить из дому.

Особенно тяжело было без соли. И как на счастье, партизаны подорвали эшелон, в котором были вагоны с солью. Ночью мы набрали много соли и закопали, чтобы немцы не нашли. Зато с партизанами, которые часто приезжали в деревню, мы делились всем.