из смелых

и прославит имя Боливар.

Заметьте, хозяйка Консесьон,

хоть он и драчун — зато справедливый.

А справедливым быть нелегко.

Вы мать ему? Что ж, кровь, конечно, ваша.

Зато… моё молоко!

Ну и парень этот негр, ну и парень!

Ловче беса, глаза — две наживки.

Смел, а крепок, что табак отменный.

Ну и негр Себастьян Гонсалес

с Барловенто!

Подмигнул ему Норберто Борхес,

и пошли они вместе с Норберто.

Хоть и был хромой Норберто Борхес,

но из заводил — самый первый.

Подстрелили его. А Себастьяну

кандалы тяжёлые надели.

Восемнадцать месяцев Ротунды,

а после Пуэрто-Кабельо.

В полосатом тряпье, гремя цепями,

в понедельник, как обыкновенно,

сотни полторы арестантов

строили дорогу в Патанемо.

Вечер — лучшее время для побегов;

даже солнце торопится скрыться.

Не исчез ещё в Венесуэле

вольный народ, норовистый.

И бежал Себастьян Гонсалес.

Об этом сказал мне выстрел.

И поймали его, братец,

ой, поймали.

И на синем берегу Патанемо,

на синем, как его Барловенто,

тыщу ударов, ой, немало,

отвесят ему завтра под пальмой.

Он шагает по земле какао

среди стражников, могучий

и печальный.

Завтра парень свое получит

на синем берегу, у моря,

под родными небесами и пальмой.

Против строя стражников

арестанты выстроены.

Вдали островок —

Хуана Баутиста.

Дубовые прутья,

волны, листья

аккомпанируют

горнисту.

Ритм, негритянский ритм неистов.

Раз. Два. Три.

Море. Барабан. Хуана Баутиста.

Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Пальма, как пьяная, качает кистью.

Девятнадцать. Двадцать.

Ночи Курьепе, ночи Капайи…

Хуана Баутиста и Себастьян Гонсалес,

как ему легко плясалось.

Восемьдесят девять. Девяносто.

Глаза — две наживки,

Сто двадцать восемь.

Ночи Капайи, звёзды…

С чёрной Аугустиной Себастьян

Гонсалес

как же им вдвоём плясалось!

Четыреста двадцать.

Спина у негра, как его участок,

в бороздах глубоких,

в бороздах частых.

Спина у негра —

земля Барловенто.

Восемьсот пятнадцать.

Красный, красный

цветок какао на спине раскрылся.

Девятьсот тридцать.

Расплываясь в воздухе, Хуана Баутиста

грустной юбкой пальмовой рощи

колышет.

Её негр Себастьян Гонсалес

не дышит.

Мёртвый, цвета золы, лежишь ты,

на печи побережья простёртый,

сотрясаемый волной и пальмой,

навеки свободный — мёртвый.

И пока твоих глаз озёра

навсегда покидает взор твой,

а ветер яростным шквалом

обрушивает удар твой,

а волны то поднимает,

то опускает ритм твой,

и пока над твоими губами

мухи жужжат деловито,—

Земля вереницей скорбной

мимо тебя проводит

мертвецов своих цвета Голода,

мертвецов своих цвета Родины.

Пусть же на берег ночь приходит,

чтоб навек тебе стать подругой,

пусть тебя её бедра стиснут,

пусть прильнут к тебе её груди,

пусть она разгребёт твой пепел,

чтоб под ним найти твои угли.

Ночь родной твоей Венесуэлы,

барловентская ночь, босая,

ночь твоих озорных прогулок,

ночь, с которой не раз плясал ты,

ночь тропической твоей, знойной

самбы, самбы,

самбы,

самбы.

— Ах, люди! У чёрной Хуаны —

ну кто бы подумать мог! —