UR.ANUS
Собрание сочинений. Том 6
вернуться

Евтушенко Евгений Александрович
Шрифт:

Ключ команданте

Педро Шимоза

Вольный перевод с испанского автора

Наши кони идут к деревушке, где ты был убит, команданте [1] .Как в политике, пропасть — и слишком налево, и слишком направо,Отпустите поводья, мучачос [2] , коням руководство отдайте,может, вывезут к месту, — иначе мы сгинем напрасно.Скал угрюмые скулы. В них есть партизанское что-то.Ветер, словно ваятель, с тоскою и болью их высек.Облака тяжелы, неподвижны над вами, леса и болота,как усталые мысли нахмуренных гор боливийских.Вверх и вверх мы стремимся, как будто уходим от чьей-то погони.Лучше – к призракам в горы, чем сжиться с болотною тиной.Мне диктуют ритм этих строчек поклацывающие подковы,спотыкающиеся о камни на смертельной тропе серпантинной.Но плохие поводья – нервы. Я не то что особенно трушу,но бессмертия трупный запах ощущаю нервами всеми.Вспоминать о тебе, команданте, — перевертывает всю душу,и внутри тишина такая, что похоже – землетрясенье.Команданте, тобой торгуют, набивая цену повыше,но твое дорогое имя продают задешево слишком.Не чужими, своими глазами, команданте, я видел в Парижетвой портрет, твой берет со звездою, на модерных «горячих штанишках».Борода твоя, команданте, на брелоках, на брошках, на блюдцах.Ты был пламенем чистым при жизни. В дым тебя превращают, и только.Но ты пал, команданте, во имя справедливости, революции —не затем, чтобы стать рекламой для коммерции «левого» толка.Ты пристрелен был в этой школе. Конь мой замер: «Где ключ от школы?»Нелюдимо молчат крестьяне. В их глазах виноватая тайна.Дверь на ржавом замке висячем. В окна глянешь – темно и голо,и стена бела, словно парус корабля, где нет капитана.Дремлет колокол сельский старинный. Тянет пьяница пиво из банки.У дверей навоз лошадиный, как посмертные хризантемы.Повторяю: «Где ключ от школы? Ключ! Понятно?!» – кричу по-испански.«Мы не знаем, сеньор, не знаем…» Не пробьешь крестьян, словно стены.Где же все-таки ключ от школы, от души твоей, команданте?Что ж, пора нам обратно, мучачос. Облака беременны громом.Этот ключ – он в руках у тайны, и попробуйте-ка достаньте!Только подлинный ключ – не отмычку! Ведь ничто не решается взломом.Понимаю я вас, мучачос — столько в ваших сердцах наболело.Так и рвутся к винтовке руки, так и просятся – за пулемет.Если тянут вас вправо, мучачос, вы – налево, но если налево,не левее вашего сердца, ибо пропасть иначе вас ждет.Твои руки, Че, отрубили, там, на площади Валье-Гранде,чтобы снять отпечатки пальцев. (Может, в спешке «пришили» другого.)Но мятежные руки мучачос — это руки твои, команданте,и никто отрубить их не сможет, а отрубят – вырастут снова.Доверяйтесь коням, мучачос, а не просто порывам юным.У коней крестьянская мудрость — ничего, что она пожилая.В небе кружит над вами коршун, поводя своим хищным клювом,свои когти пока поджимая, но нацеленно жертв поджидая.Ла-Пас, Боливия, 11 июня 1971

1

Майор (исп.).

2

Парни (исп.).

Летом 1971 года в качестве спецкора «Литературной газеты» я побывал в Перу, Эквадоре, Боливии, Чили. В результате поездки родился цикл стихов. Некоторые из них я сам перевел на испанский.

Десять тысяч лет тюрьмы

Этот зал – две тыщи мест —был похож в тот день на съездтех, кто так вошел в твой быт,перуанский Моабит,тех, кто был почти убит,сапогами в землю вбит,и казалось, что забыт.Этот зал – две тыщи мест —из крутых тюремных тест —вдруг поднялся и запел.Я не знал таких капелл,где любой певец успеллет не менее пятиза решеткой провести.Этот зал – две тыщи мест —раскусил бы ложный жест,и я чувствовал костьми:на меня глядят из тьмыдесять тысяч лет тюрьмы.Этот зал – две тыщи мест —революцию, как крест,волочил без лишних слов…Сколько светлых есть голов,столько в мире есть голгоф!Этот зал – две тыщи мест —знал: палаческая месть —это выстрел, нож, тюрьма,сумасшедшие дома, —полный сервис задарма.Этот зал – две тыщи мест…Оскорбляли их невест,оскверняли нагло жен,бросив на пол нагишом,чтоб, кровавы и тяжки,развязались языки.Десять тысяч лет «Терпи!».Десять тысяч лет тюрьмы —путь холодный, путь нагойдо галактики другой.Потерялись – нет как нет —чьи-то десять тысяч лет,и за эти все летанет виновных – пустота.Потерялись палачи.Мир, об этом не молчи,потому что в палачахопыт мести не зачах.Этот зал – две тыщи мест —мою совесть мучит, ест,и навек я ваш поэт,эти десять тысяч лет!Пусть же, скрытые в тени,десять тысяч лет тюрьмывзглядом скажут обо мне:«Он бы выстоял в тюрьме».Лима, июнь 1971

Гваякильский художник

Изящен в центре Гваякиль —краса и гордость Эквадора,но стиль его окраин – пыльи кучи всяческого сора.Печальный стиль – а-ля утиль.А в кабаре «Али-баба»висит картина над эстрадой.Картина, может быть, слаба,но привлекает силой странной:в ней есть художника судьба.Художник полотером был.Он жил в квартале проституток,и он по-своему любилсреду развратниц простодушныхи с ними кофе утром пил.Художник – женщинам сестра.Они показывали, плачась,как Жанны д'Арк – вот-вот с костра,следы палаческих чудачеств…Попал он вроде в доктора.Он знал, заморыш и метис,сестру в штанах они лелеют.Лишь вместе с ними возмутись,они, глядишь, и пожалеют.Безгрешен родственный стриптиз.Но вдоль квартала своегоночами брел он, полный грусти,и зазывали не егоподруг защипанные груди,забыв духовное родство.Он взгляд от женщин отнимал,чтоб не смущали чьи-то ляжки,и машинально поднималвас, шоколадные бумажки,твою обертку, люминал.И смыслом наполнялись вдругот чьей-то дохлой туфли стелька,осколки зеркалец, каблук,сережка, пуговка, бретелька;весь мусор тот, что был вокруг.«Рехнулся, видно… Дело дрянь», —шептали прежние товарки,а он волок всю эту страньк фанерной ящичной хибаркеи клеил мусор, клеил рвань.Он вовсе не был фетишист.Он просто думал от несчастья:«Все это ты – людская жизнь.Ты лишь раздроблена на части.В иную склейся и сложись!»Встал райский тряпочный чертог,река из зеркалец, а неводиз грешных сетчатых чулок,и под фальшивой брошкой в небеИисус Христос – метис чуток.Был сам художник изумлен.Стал для него счастливым, пьяным,летящим через даль временвелосипедом деревяннымколлажа давешний закон.Но проститутки, прослезясьна этом странном вернисаже,налюбовавшись видом всласть,вернулись вновь к самопродаже —такая у продажи власть.Загнав картину в кабареза цену трех бутылок джина,укрывшись мрачно в конуре,он клеить стал неудержимо.Он – в лучшей творческой поре.Вот в ореоле бородыидет с отрядом бородатымсам Че Гевара впереди, —картонный, с крошкой-автоматом,смастаченным из бигуди.Художник, зрителей презрев,восстал!Вот в рыжей пене гривырычит обезумевший лев —из парика какой-то дивы…Так мусор выражает гнев!Гваякиль, Эквадор, июль 1971

Моя перуанка

В час, когда умирают газеты,превращаются в мусор ночной,и собака, с огрызком галетызамерев, наблюдает за мной;в час, когда воскресают инстинкты,те, что ханжески прячутся днем,и кричат мне: «Эй, гринго!» – таксисты. —«Перуаночку хочешь – катнем!»;в час, когда не работает почта,и бессонно стучит телеграф,и крестьянин, закутанный в пончо,дремлет, к статуе чьей-то припав;в час, когда проститутки и музыгрим размазывают по лицуи готовится будущий мусоркрупным шрифтом – во всю полосу;в час, когда все незримо и зримо,я – не в гости и не из гостей —прохожу авенидою Лимы,как по кладбищу новостей.Вся в плевках и грейпфрутовых корках,пахнет улица, словно клозет,но всмотрись – человеческий контурпроступает сквозь ворох газет.Это, скорчившаяся глухо,никого ни за что не виня,себе сделала пончо старухаиз событий вчерашнего дня.Завернулась, от холода прячась,в право-левое до бровей.Все равно ей, что левость, что правость, —лишь бы стало чуть-чуть потеплей.Завернулась в скандалы, интригии футбольные матчи – до пят.Из-под ног манекенщицы Твиггиее ноги босые торчат.Лимузины, подлодки, ракетынавалились, к асфальту прижав.Скачки, яхты, стриптизы, банкеты —все лежит на крестьянских плечах.И витринная белая ламавидит горестно из-за стекла:на лопатках ее кровь Вьетнамапроступает сквозь фото, тепла.Из-под сора всемирного рынка,не умея все это понять,смотрит ламой затравленной инка —человечества скорбная мать.Ее кривда эпохи согнула,придавили ее этажи,и она, как живая скульптура,правда мира под ворохом лжи.О витринная белая лама,ты прижмись к ее впалой груди,ее высвободи от хлама,в Сьерру-Бланку ее уведи!Представитель державы великой,молчаливо склоняюсь, как сын,перед этим измученным ликом —скорбным ликом в каньонах морщин.Ведь забилась внутри одичало,под лохмотьями еле дыша,величайшая в мире держава —человеческая душа.«Перуаночку, гринго!» – с присвистоммне кричат, а я молча стою.Не хочу объяснять я таксистам,что нашел перуанку мою.Лима, июль 1971

Мусорщики Эквадора

Пыль бунтарствует, грязь протестует,и коварствует водопровод.Мусор царствует, мусор бастует —он себя убирать не дает.Ветер буйствует, эхом вторягрозным крикам плакатных букв:это мусорщики Эквадораподнимают отчаянья бунт.Бьется лозунг неустрашимо,архимедовски озорной:«Дайте мусорные машины —мы очистим весь шар земной!»В окна муниципалитета,словно грязи слипшийся ком,гневно с улицы полетело:«На балкон, президент, на балкон!»Полицейские празднуют труса.С песней мусорщики идут:«Если урн не хватает под мусор —избирательные подойдут!»Ребятня, лопоча, набежала.Головенки курчаво торчат,и невидимый отсвет пожараозаряет эквадорчат.Не кокетливый демон странствийпо планете бросает меня,а всемирный порыв демонстрацийпротив хунты хламья и хамья.Здоровенный мулат, пол-арбузазапустив на балкон пустой,мне кричит: «Эй, poeta ruso!Подключайся! Бастуй! Ты свой!»И тебя, прорывавшийся в завтра,вспоминаю, — мне близкий до слез,революции ассенизатор,революции водовоз.И волнуюсь я непритворно,и робею чуть-чуть — признаюсь:это мусорщики Эквадорапринимают меня в профсоюз.И мне хватит и сил и задора —у надменных чистюль не в чести —вместе с мусорщиками Эквадорагигиену земли соблюсти.В двадцать первом одержим победу,но пока что в пыли и дымуя на мусоровозе едупо двадцатому моему!Гваякиль, Эквадор, июль 1971

В зоне последней надежды

Будто разверзлись и хлябь, и твердь,и никуда не деться.Панчо, амиго, где мы, — ответь?«В Зоне Последней Надежды».Над Патагонией ветер свистит,а по движению, справа,так прозаично табличка висити подтверждает, что правда.«Кэптеном» Панчо, мой друг, задымил:«Символы – чушь. Мы не дети.Но, вообще, по-моему, — мирв зоне последней надежды».Что твой обветренный лик, бородач,вдруг омрачился тенями?«Сколько страдали мы — не передашь!Сколько надежд потеряли!Вроде бы все хорошо сейчас.В руки мы власть получили.Как будет страшно, если у насчто-то сорвется в Чили…Я – не мальчишка. Я уже дед.В жизни ничто не бесследно.Это не страшно — лишаться надежд.Страшно лишиться последней».Панчо, тугие пришли времена.Панчо, но я полагаю:если обманет надежда одна,где-то забрезжит другая.И беспредельна, словно любовь,даже когда неутешна,зона, где нет пограничных столбов, —зона последней надежды.Пунта Аренас, Чили,июль 1971

Руслановские валенки

В двухсотмиллионном залеРусланова по телевидению,и все, что глаза не сказали,подглазные тени выдали.Немолоды плечи и волосы,в глубоких морщинах — надбровье,и все же в искусстве нет возраста,когда оно — голос народа.То церкви с размаху разламывая,то их воскрешая старательно,Россия росла под Русланову —под песни с хрипинкой, с царапинкой.Теперь я вполне приоделся,но все же забыть мне нельзя,как в полуголодном детствеРусланову слушал, — носяваленки, валенки,неподшиты, стареньки.И вот она вновь на виду,столькое перетерпевшая,в четырнадцатом годусолдатам Брусилова певшая.Купец, стеганувший кнутом,и голод — все было испытано.Страданья артиста потомстановятся праздником зрителя.Поет, как свершает обряд,поет, как в избе у окошка,и слезы над ликом горят,как горестный бисер кокошника.И мы отстоим тебя, Дон,и мы отстоим тебя, Волга,от пошлых эстрадных мадоннвсемирно безликого толка.Не выдадим песню свою,как мы отстояли навекив Отечественную войнуотечественные реки,когда мы с «Ура!» громовыми с песнями в глотках рисковыхрванули вперед, на Берлиниз страшных снегов подмосковных —в валенках, в валенках,в неподшитых, стареньких…15 июля 1971

Он любил тебя, жизнь

Он лежал, Марк Бернес.Шли солдаты с ткачихами Пресни,но ни смерть, ни болезньне смогли отобрать его песни.И артист, и таксистпонимали, что плакать не стыдно.«Я люблю тебя, жизнь», —тихо пела над гробом пластинка.Песни жили внутритех, кто к гробу цветы приносили,песни, как фонари,освещали дороги России.Эти песни щемятдо сих пор у Балкан и Камчатки,и на мачты шаландпесни тихо садятся, как чайки.Всем стараясь помочь,он поет и поет, чуть усталый,и про темную ночь,и про парня за Нарвской заставой.В чем Бернеса секрет?Отчего его помнит планета?В том, что, в сущности, нету него никакого секрета.Пел Бернес не спеша,пел негромко, но добро и гордо.Голос – это душа,а не просто луженое горло.Вновь, пластинка, кружись,настоящее прошлым наполни!Он любил тебя, жизнь.Ты люби его тоже и помни.Июль 1971