UR.ANUS
Собрание сочинений. Том 6
вернуться

Евтушенко Евгений Александрович
Шрифт:

Я написал эти совсем простые стихи на мелодию песни Э. Колмановского, используя строчку автора слов К. Ваншенкина, специально для вечера памяти Марка Бернеса, первого исполнителя и морального соавтора моей песни «Хотят ли русские войны?». Исполнить эту песню должен был тогда еще молодой Иосиф Кобзон. К сожалению, Ваншенкин категорически запретил это исполнение.

Бернес стал кумиром моего детства после замечательно сыгранной роли одессита в фильме «Два бойца» (1942). Две напетых им песни: «Шаланды, полные кефали» и «Темная ночь» – знали буквально все (см. «Балладу о шмоне»). Когда я получил новую квартиру, он чудом добыл где-то мне в подарок небесного цвета унитаз и торжественно внес его в наш дом. Соседи были потрясены видением кумира с унитазом и с того дня очень зауважали меня.

Три скульптора

Голубкина, Мухина, Лебедева —запасник вас все-таки спас.Как жалко, что больше не лепите вы,что умерли руки у вас.Пустынная летняя выставка,сказав мне: «Постой… Не спеши…» —какую-то искорку высеклаиз окаменевшей души.И что-то в ней торкнулось, дрогнуло, —в запаснике спрятанный стыди чувство искусства, как Родины,которая лжи не простит.Забылись все мелкие сволочи.Лепя из осколков мой дух,мерцали, как складень трехстворчатый,три фото ушедших старух.Душа моя, в стольком повинная,бесчувственной быть перестав,вновь делалась мягкою глиноюв невидимых женских перстах.В нас проблески самые скудныеесть признак, что свет не погас.Все женщины, в сущности, скульпторы,которые лепят всех нас.Все женщины входят вневременнов искусство особым путем.Вдвойне они сразу беременны:искусством и просто дитем.Есть подвиг – при девичьей статностис нетронутым детским лицомвидение собственной старостипророчески высечь резцом.Есть подвиг – при женственной прелести,как сивку, себя укататьи в скулах железного ФеликсаРоссии судьбу угадать.Кто сдался в искусстве, кто скурвился…Мы ходим по залам, молчим.Три женщины русских – три скульпторасурово глядят на мужчин.Август 1971

Неразделенная любовь

И. Кваше, исполнителю роли Сирано де Бержерака в спектакле театра «Современник»

Любовь неразделенная страшна,но тем, кому весь мир лишь биржа, драка,любовь неразделенная смешна,как профиль Сирано де Бержерака.Один мой деловитый соплеменниксказал жене в театре «Современник»:«Ну что ты в Сирано своем нашла?Вот дурень! Я, к примеру, никогда бытак не страдал из-за какой-то бабы…Другую бы нашел — и все дела».В затравленных глазах его женызабито проглянуло что-то вдовье.Из мужа перло — аж трещали швы! —смертельное духовное здоровье.О, сколько их, таких здоровяков,страдающих отсутствием страданий.Для них есть бабы — нет Прекрасной Дамы.А разве сам я в чем-то не таков?Зевая, мы играем, как в картишки,в засаленные, стертые страстишки,боясь трагедий, истинных страстей.Наверное, мы с вами просто трусы,когда мы подгоняем наши вкусыпод то, что подоступней, попростей.Не раз шептал мне внутренний подонокиз грязных подсознательных потемок:«Э, братец, эта – сложный матерьял», —и я трусливо ускользал в несложностьи, может быть, великую возможностьлюбви неразделенной потерял.Мужчина, разыгравший все умно,расчетом на взаимность обесчещен.О, рыцарство печальных Сирано,ты из мужчин переместилось в женщин.В любви вы либо рыцарь, либо выне любите. Закон есть непреклонный:в ком дара нет любви неразделенной,в том нету дара божьего любви.Дай бог познать страданий благодатьи трепет безответный, но прекрасный,и сладость безнадежно ожидать,и счастье глупой верности несчастной.И тянущийся тайно к мятежупротив своей души оледененной,в полулюбви запутавшись, брожус тоскою о любви неразделенной.Август 1971

Умирающий Блок

Когда Блок умирал, те, кто оскорблял его за то, что он принял революцию, присылали лекарства и давали советы, как его лечить.

И когда шелестели:«Он отходит… Он плох», —то привстал на постелиумирающий Блок.Он стоял, как на плахе,напрягая кадык,в смертной белой рубахе,на коленях худых.Обострившийся профильи мятущийся дух,будто что-то он проклял —лишь не высказал вслух.И, ощерясь клыкастона жалеющий писк,стал швырять он лекарствапрямо об стену — вдрызг!Вдрызг — все банки и склянки,дуру-тумбочку – хрясь!Сердобольные няньки,так бы об стену вас!Стыдно, с горестным взглядомпоправляя кровать,тем, кто вскормлены ядом,витамины давать.Лицемерны укоры,что больной так строптив.Стыдно делать уколы,в спину нож засадив.Не лечите поэтовпоздней жалостью к ним.Им не надо подсветов,чтоб подсвечивать нимб.Не учите поэтов.Вы — не поводыри.Им не надо советов —кроме тех, что внутри.Не советуй поэтам,лживых плакальщиц рать,как им жить, что поведатьи за что умирать.Вы – помощники смерти,а поэту дана,как сестра милосердья,лишь Россия одна.Вам поэт — не болонка.Среди вас — он изгой.И скопца АполлонаБлок в сердцах — кочергой.Как Везувий, излилсягнев на вас, пошляки,Все кудряшки из гипса —в черепки, в черепки!Усмехнулся не гордоБлок, уже не жилец:«Эту жирную мордуя разбил наконец…»И в искусстве слащавость —будь то гипс или медь —никогда не прощалась,не простится и впредь.Не продайтесь продажете, в ком юность и Бог,как мятежен был — дажеумирающий — Блок.Шахматово, 8 августа 1971

В миг полуосени-полузимы

В миг полуосени-полузимычто твоя туфелька мне ворожила?Мертвые листья она ворошила,что-то выспрашивая у земли, —только земля свой ответ отложила.Туфелька, как беззащитный зверек,ткнулась в ботинок мордочкой мокрой.Был он какой-то растерянный, мертвый,он от ответа себя уберег,ну а вокруг шелестящие метлымертвые листья сгребали у ног.Мертвые листья еще не дожгли.Я был дожжен. Наша песенка спета,если на взорванность чьей-то душив собственной мы не находим ответа.Нету мудрее и горше совета:мертвые листья не вороши.Рядом в песке твой ребенок играл.В доме напротив твой муж фанатичноделал, так веря тебе безгранично,маслом пейзаж, где закат умирал.Я себя чувствовал подло, двулично,словно я краски чужие украл.Мертвые листья сжигали привычно.Дым восходил, как беззвучный хорал.Был на пейзаже хор воронья,голые сучья, торчащие мглисто,были те самые мертвые листья,ты, твой ребенок, пустая скамья.Господи, вдруг под провидческой кистьювырасту тенью предательства я?Жизнь не простила забавы мои.Жадным я был. Эта детская жадностьпереходила порой в беспощадностьк яблокам тем, что надкусывал исразу бросал. Ты преступна, всеядность,если ты горе для чьей-то семьи.Станет вина перед ближним – винойпередо всем человеческим родом.Так же грешно, словно горе – народам,горе семье принести хоть одной.Подло ломать чью-то жизнь мимоходом,если не можешь построить иной.Колокол хриплый – трамвайный звонок.Я на подножке. Летят мостовые.Снова один. Ничего. Не впервые.Лучше я буду совсем одинок,чем, согреваючись, души живыежечь, будто мертвые листья у ног.Кончено все. Я иначе не мог.Октябрь 1971

Вторая жизнь

Искусство, как тонюсенькая нитка,связует разведенные мосты.Единственная, может быть, попыткасмерть победить, – искусство, это ты.Поэты молодеют, умирая.Смерть – это смерть для нравственных калек,а смерть поэта – молодость вторая,вторая жизнь, – теперь уже навек.А прошлое, как под водою Китеж.Там голоса, как колокольный звон,и если камень в эту воду кинешь, —шутя, его метнет назад Вийон.Там прошлое целуется, смеется,и, сочиняя полунаугад,в трактире пьет заслушавшийся Моцартубийственный лишь для убийцы яд.Там Пушкин на базаре кишиневскомприпал губами к юному винуи, хохоча, швыряет кошелек свойцыганке, нагадавшей смерть ему.Историю, как пыльную картину,повешенную криво навсегда,хотел бы я, как дерзкий Буратино,проткнуть длиннющим носом, и – туда…А там Ахматова, такая молодая,в Париже утреннем, качающем мосты,привстав на цыпочки, в окошко Модильянибросает красные тяжелые цветы.6 ноября 1971

Когда звонят колокола

Ах, колокольчик под дугой,ты, правда, крошечный такой,но где-то спрятана в тебебольшого колокола грусть,и звоном душу мужикаты выражала все векаот колокольчика до колокола – Русь.Когда звонят колокола,роса особенно светла.И замирают васильки – глаза небесные лугов.Благословляет этот звонгероев павших вечный сон,благословляет детский смех и чью-то первую любовь.Когда звонят колокола,они звонят, не помня зла,но каждый колокол внутри – он затаенно не забыл,что они были бунтари,что их плетьми секли цари,и, вырывая языки, везли их стражники в Сибирь.Когда звонят колокола,то просыпается золаврагом сожженных деревеньна распроклятой той войне,и в каждом колоколе скрытнабат, который чутко спит,и в каждом русском скрыт набат —пусть где-то в самой глубине.Когда звонят колокола,им даль бескрайняя мала,и птицы медные летят и по полям и по лесам,и ты, смиряя в сердце дрожь,глаза закроешь и плывешьпо зазвеневшим небесам, ну а куда —не знаешь сам.Август – ноябрь 1971

Нервы, нервы…

Нервы, нервы…Разгулялись, однако, они на Руси.«Первый я!» «Нет, я первый!» —и в поэзии, и на стоянке такси.Словно пропастьмеж людьми, даже если впритирку трещащие швы.«Что вы претесь?» «Чего вы орете?» «А вы?»Обалденьеподкашивает людейот галденьямагазинных, автобусных, прочих очередей.Добываньеордеров и путевок, бесчисленных справок, сапог на меху —это как добиваньесамих же себя на бегу.Чтоб одеться красиво,надо быть начеку.Надо хищно, крысиноурывать по клочку.На колготки из Бельгии,на румынскую брошьнаши женщины бедныечуть не с криком: «Даешь!»За серванты плюгавые,за билеты в кино, —это наши полтавы,наши бородино.От закрута, замота,от хрустенья хребтачто-то в душах замолкло,жабы прут изо рта.Дух прокисших собесови нотариальных конторпробуждает в нас бесов,учиняющих ор.Не по адресу жажда мести,не по адресу мат спьяна.Плюнуть в ближнего легче, еслине доплюнуть до тех, чья вина.Я, измотанный в джунглях редакций,злость срываю на ком? — на жене,а жена, чтобы не разрыдаться,злость, усталость срывает на мне.А дитя, к стене припадая,в страхе плачет, когда, свистя,оголенными проводаминервы взрослых калечат дитя.Лучше розги,для ребенка, чем дрязги, где дело доходит почти до когтей.Нервы взрослых,пожалейте – молю! — паутиночки-нервы детей.Ноябрь 1971