Они таскали бочки с водой до самого перерыва на короткий обед. Сперва вдвоем, потом на пару к юношам перебросили еще одного грузчика, который работал молча, усердно, но не поднимая глаз. Мистер Уильямс, надзиравший за работой в цеху, лишь хлопнул его по плечу, представляя: «Это Джонс. Работайте втроем.» — и отошел к дальней стене, где начал раздавать указания.

Платформы с водой все прибывали и прибывали. Разгружали их втроем, нагружали по двое. К тому моменту, когда короткий резкий звук колокола объявил перерыв, юноши не чуяли рук и ног, а поясницы ломило так, что Сэмми застонал, выпрямляясь:

— Господи, я чувствую себя столетним дедом.

Распрямившийся рядом Джонс дернул уголком рта:

— Это начало.

Это были первые слова, которые от него услышали новички, и Виктор тут же поинтересовался:

— И так теперь будет… всегда?

— Ну… — Джонс снова дернул уголком рта, сплюнул на пол тягучую слюну, — так.

— Каждый день, — юноша невольно смерил глазом расстояние между наполовину опустевшей платформой и огромной цистерной, — таскать эти бочки? Всегда?

— Ну… почти.

— И больше ничего?

— А зачем?

Джонс привалился к краю платформы, вытянув ноги, неторопливо развернул на коленях узелок. Достал ломоть хлеба с салом и луком, откупорил бутыль, в которой плескалось что-то коричневое, отхлебнул.

— На, — неожиданно протянул Виктору, — глотни.

— Я не пью, — юноша почувствовал, что краснеет. — И вообще, у меня…

Мать перед уходом собрала и ему небольшой узелок — несколько картофелин, вареные яйца, хлеб…

— Чай. С молоком, — с привычной уже кривой усмешкой пояснил Джонс и снова сплюнул. — Это правильно. Силы нужны. А с джином тут строго. Запах учуют — выгоняют. И расчета не дают. Наоборот — ты еще фабрике должен становишься за недоработанные часы.

— А почему нельзя пить? — спросил Виктор, намекая на то, что в бутыли у напарника отнюдь не чай.

— А потому. Вода… она не прощает. Рука дрогнет и все. Конец. Но и без этого тут никак.

Видимо, для него так много говорить было непривычно, или он понял, что случайно сболтнул что-то не то, потому что отвернулся и продолжал обед, нарочито не обращая внимания на напарников.

Впрочем, беседа бы и так не сложилась — Сэмми здорово вымотался и, едва-едва перекусив, растянулся прямо на полу, со стоном расслабляя натруженную спину. Ему было не до разговоров даже о своем самочувствии. И Виктор не мог заставить себя забыть о приятеле и болтать, как ни в чем не бывало. Он жевал, не чувствуя вкуса, прихлебывая из бутыли разведенное молоко и осматривался.

Пока работал, замечал все лишь краем глаза, и только сейчас смог как следует рассмотреть все эти чаны, резервуары, котлы и тянущиеся между ними трубы. На время перерыва огонь под котлами чуть убавили, костры еле тлели, стихло бульканье воды, меньше стало пара, но работа не остановились — рабочих тут было немного больше, чем требовалось, и пока одни перекусывали, другие копошились, занимая их место. Время обеда тут явно было не одно на всех и, пока одни отдыхали, другие работали.

— Интересно, а что тут происходит? — подумал вслух Виктор.

— Не все ли равно? — буркнул Джонс. — Пора.

Юноша не успел спросить, откуда тот знает — прозвучал удар колокола.

— Перерыв окончен. — гаркнул мистер Уильямс.

Они поднялись. Сэм — со стоном, Виктор — молча. Их ждали бочки с водой.

— А все-таки, — пропыхтел юноша, взваливая первую на плечи, — зачем все это?

Джонс лишь сердито дернул уголком рта, выражая этим неодобрение болтливостью новичка, но неожиданно рядом прозвучал новый голос:

— Это — цех очистки. Воду, прежде чем с нею работать, надо очистить от примесей. Сначала отфильтровать, потом выпарить, отделяя от мусора. Потом по трубам перегнать и сконденсировать снова. Затем выпарить снова, фильтруя уже водяные пары, и повторить этот процесс несколько раз. В результате вода делится на фракции, которые поступают в разные цеха, где с ними продолжают работу.

Виктор резво обернулся на голос. Женский голос. А он не знал, что на фабрике трудятся и женщины. Нет, многие трудились прядильщицами, чесальщицами или вязальщицами, а также обслуживали ткацкие станки или выполняли другие работы в специальных работных домах. Но вот чтобы так…Что она здесь делает?

Забыв о работе, он во все глаза уставился на незнакомку. Это была девушка на два-три года его постарше, одетая по-мужски, в холщовые штаны, рабочую блузу, вызывающе топорщившуюся на груди и короткие полусапожки, которые можно было бы назвать щегольскими, будь они сделаны из дорогой тисненой кожи. Голова девушки была повязана выцветшим платком, из-под которого выбивалась короткая, чуть ниже лопаток, коса. На груди на ремешках болталась странного вида полумаска, на боку — большая сумка. Серые глаза, задорный носик, конопушки. Виктор вытаращился на незнакомку так, словно никогда не видел девушек. Впрочем, правда — девушек, одетых так необычно, он не встречал никогда. Интересно, кем она тут работает? Не бочки же таскает.

— Что? — прищурилась незнакомка. — В чем дело?

— Я… не знал…

— Не знал, где работаешь? Впрочем, — ее прищур стал острее, — ты ведь новенький?

— Да. Мы с Сэмом тут первый день.

— Понятно. Посторонись.

Его решительно отодвинули в сторону, после чего девушка легко, через три ступеньки, взбежала по лестнице, на ходу распахивая свою сумку и доставая стеклянные пробирки. Ловко зачерпнула одной из них воду, заткнула ее пробкой с цифрой «1», затем столь же стремительно метнулась к следующему чану, где повторила процедуру, потом — к третьему, четвертому… Где и когда она успела нацепить на лицо свою странную полумаску, оставляющую открытыми только глаза, Виктор не заметил, но когда девушка вернулась к платформе, та была на ее лице.