— Я пришёл сюда, чтобы остановить взрыв, — ответил я, перехватывая лезвие на обсидиан запястья. — Твою биографию обсудим после.

— К биографии незачем будет возвращаться, если ты не выслушаешь меня сейчас.

Он сделал шаг назад, и я тоже остановился — не потому что он попросил, а потому что почувствовал: это не манёвр. Что-то прорвалось в его интонации, что-то, что он привык держать внутри, а сейчас не видел в том нужды.

— Четыре года, — сказал Дитрих, и горечь в его голосе была настоящей, без фальши. — Четыре года я готовил этот Бастион к жизни. Не к обороне, не к доктрине — к жизни. Там, внизу, за запечатанными воротами, выживало шестьдесят восемь человек, которые числятся мёртвыми в орденских реестрах. Инженеры, механики, техники, знающие это оборудование до последнего болта — и всех их я прятал здесь всё это время.

Я слушал. Обмен ударами на секунду прекратился сам собой.

— Орден уничтожал всё, что они умели. Сжигал чертежи, изгонял мастеров, казнил тех, кто возвращался. Конрад верил в это искренне, и именно поэтому он был опасен: убеждённый человек не считает нужным проверять свои убеждения. Я видел, куда он ведёт нас. Видел это за десять лет до того, как взял маршальский жезл. Всё, что я делал, я делал ради будущего, где магия и технологии работают вместе, а не уничтожают друг друга.

Картина складывалась сама собой. Вот как именно произошла активация Бастиона — не случайный бунт фракции, а многолетняя игра одного человека, знавшего, к чему готовится. Запрятанные инженеры, параллельная структура под носом у фон Штауфена, генераторы, ждавшие своего часа. Ради того, чтобы вместо казармы и храма в центре Белой Руси однажды встала работающая промышленная база. Это была дерзость такого масштаба, что невольно вызывала что-то похожее на уважение.

— И теперь ты сам взорвёшь всё это, — бросил я.

— Потому что оно не должно достаться врагам. Ни тебе, ни белорусам, ни ливонским закостеневшим дворянам, — жёстко ответил маршал, и голос его снова стал ровным. — Фон Штернберг уже перешёл Даугаву. Я выбирал между «никому» и «им», и ты сделал выбор за меня.

Пауза кончилась раньше, чем я успел ответить: Дитрих снова пошёл вперёд, и мы разменяли три быстрых удара. Он целился в суставы и горло, я прикрывал корпусом оборудование за спиной, принимая удары на броню. Интенсивность была уже другой — маршал больше не пытался меня убить, а я не пытался его вывести из строя, чтобы заставить отключить таймер. Если это вообще возможно.

Мы оба что-то взвешивали, продолжая биться.

Я мог бы попробовать Императорскую волю. Однако чувствовал, что его решимость не дрогнет. Такие вещи я научился различать давно и уверенно. В своё время мне не удалось подчинить Афанасия Уварова, Герасима Строганова и близнецов-берсерков из Гильдии Целителей. Кроме того, и это было труднее всего признать, я уже беседовал с маршалом, стоящим на гребне Бастиона, и тогда отметил про себя одну фразу, которая засела у меня в голове: « сила Ордена в его людях». Не в вере, не в доктрине, не в технологиях и магии, а в людях. В этом наши взгляды совпадали полностью. Дитрих фон Ланцберг был человеком, которого нельзя сломить, только убедить. Я это понял ещё тогда. И таких людей я не привык хоронить без необходимости.

— Тогда слушай сюда, — произнёс я, отбив лезвие предплечьем и оттолкнув маршала на шаг назад. — Я строю армию. Не орден, не дружину — армию из людей, которых ни один аристократ не взял бы к себе на службу. Простолюдины, безродные маги, артиллеристы из Пограничья. Я видел, что творят технологии на поле боя. Закрывать на это глаза я не намерен.

Дитрих слушал. Лезвие в его руке не гасло, однако и не двигалось вперёд.

— Угроза, с которой мы, люди, а не русские, белорусы и ливонцы, столкнулись, не спрашивает, кто из какого ордена и какой устав соблюдает. Бездушные приходят туда, где есть жизнь. Им плевать на гербы и флаги. То, что происходит здесь, это не белорусская проблема и не ливонская. Мне интересно одно: умеет ли человек делать своё дело и хочет ли бороться с общим врагом.

Я сделал шаг к нему, не атакуя, просто чтобы он смотрел мне в лицо.

— Ты строил организацию, где магия и технологии могли бы работать сообща. Мешал тебе в этом один человек. Его больше нет. А у меня нет ни доктрины, ни устава, который запрещает инженерам трудиться и развиваться. Зато есть много земли, где никто не тронет твоих людей, боеспособная армия, которой нужны именно такие отважные бойцы. То, что ты строил четыре года, не обязано умереть вместе с тобой. Ведь единственный, кто выиграет от того, что мы здесь убьём друг друга, это Бздыхи. Понимаешь ты это, дубина, или нет?! — под конец мой голос поднялся, и в него прорвались нежелательные эмоции.

Где-то под полом гудели накопители, набирая заряд. Счётчик шёл. И ни один из нас пока не сделал того, что нужно было сделать.

Маршал не ответил сразу. Лезвие, сотканное из огня, у него в руке изменило свой угол. Агрессии в нём не добавилось, наоборот, как будто он держал его уже по привычке, а не с конкретным намерением. Карие глаза смотрели на меня с характерным выражением: человек слушал то, что ему говорят, и взвешивал каждое слово.

— Звучит, как предложение, — протянул он, — а не обвинительная речь.

— Предложение, — я сухо кивнул.

Слова ещё висели в воздухе, когда Дитрих понял, что бой закончен. Не потому что он устал или соотношение сил изменилось. Просто размышления наконец довели его до вывода, который фон Ланцберг не позволял себе формулировать раньше, и вывод этот оказался ожидаемо холодным и неудобным.

Перед ним стоял не враг.

Маршал прожил достаточно лет в Ордене среди людей, полагавших что меч и вера решают любой вопрос, чтобы с первого взгляда отличать того, кто думает, от того, кто только имитирует это занятие. Конрад думал — медленно, упрямо, в пределах однажды выбранной системы координат, которую никогда не ставил под сомнение. Остальные не думали вовсе: сражались, молились, подчинялись. Дитрих четыре года искал в этой крепости хотя бы одного человека, с которым можно говорить напрямую, без поправок на догматы и звание.