Импульс пришёл без предупреждения. Он прокатился по всему городу снизу вверх. Стены дрогнули, бетон зданий выбросил пыль из трещин, несколько человек потеряли равновесие. Свет мигнул и остался гореть.

Потом гул начал уходить — постепенно, слой за слоем, пока не осталась тишина. Бойцы с обеих сторон стояли в коридоре, глядя друг на друга поверх опущенного оружия.

Дитрих вышел из пекла так, словно жар его не отпускал. Медленно, с усилием в каждом шаге, словно человек, потративший все силы без остатка. Белая рубашка потемнела и прилипла к плечам. Волосы были мокрыми. Руки он держал чуть на отлёте, и они слегка подрагивали. Я и сам стоял не лучше: металл в стенах ещё вибрировал остаточной дрожью, и каждый из этих отголосков я чувствовал как удар по собственным нервам. Маршал остановился рядом, окинул меня взглядом, потом себя, потом снова меня.

— Если бы я курил, — произнёс он негромко, — сейчас был бы самый подходящий момент.

Я посмотрел на него, но он пялился в стену.

— Ценю юмор, — сказал я, — а теперь поговорим о следующих шагах. И о клятве верности.

Генераторная секция остывала медленно. Металл ещё держал тепло, и воздух над блоками дрожал, хотя уже не так плотно, как десять минут назад. Кожухи генераторов потускнели из вишнёвого в тёмно-серый. Гул ушёл. Осталась тишина, в которой слышалось только потрескивание остывающего железа и где-то вдалеке — редкие капли из лопнувшего трубопровода.

Дитрих стоял в двух шагах и смотрел на меня, ожидая, пока я не скажу что-нибудь конкретное. Я не стал тянуть.

— Твои люди переходят под моё командование, — произнёс я, не повышая голоса. — Рыцари и все технические специалисты, кого ты сберёг. Каждый получит землю и жильё на моих территориях. Продолжат работу по своей специальности — без ограничений доктрины, без надзора орденских уставов, без богословских проверок. Взамен — полная лояльность. И готовность встать в строй, когда придёт время бить Бездушных.

Маршал слушал, не шевелясь. Взгляд его был таким же ровным, как во время боя. Человек, воспринимающий информацию и не спешащий выдавать реакцию раньше, чем обработает её до конца.

— Одно условие, — произнёс он сухо. — Мои люди уйдут свободными, а не пленными. Без конвоя, плевков в спину и унижения. Без публичного разоружения перед белорусами. Мы не станем ходячими трофеями.

Это было разумно, и я именно так и намеревался поступить.

— Они получат статус полноправных подданных с жалованьем, — подтвердил я. — Ни тебе, ни твоим людям не придётся терпеть всё, что ты озвучил. Более того: официально ваши рыцари погибнут при штурме. Так будет записано в рапортах, так доложат Раде, так войдёт в историю. Мёртвые не вызывают лишних вопросов.

Маршал несколько секунд смотрел на меня. Что-то в его лице дрогнуло — не удивление, а скорее поправка к уже сложившемуся мнению.

— Меня это устраивает, — сказал он. — Меньше хвостов потянется за нами на новое место.

— И ещё одно, — добавил я. — Лучше, если твои люди не пересекутся с белорусами до отхода. Вообще. Иначе велик риск, что вас всех захотят поставить к стенке. Для местных любой рыцарь Ордена, вне зависимости от убеждений, — это враг. Полвека оккупации не могут пройти даром. Различия между ортодоксами и теми, кто прятал инженеров, для людей, терявших родных в стычках с твоими соратниками, несущественны. Объяснять некому и некогда.

Дитрих коротко кивнул. Это было не согласием с условием — это была констатация реальности, которую он и сам понимал.

— Каким образом? — спросил он. — Нас больше пяти сотен. Незаметно всех не вывести.

— Портал, — сказал я.

Маршал помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы прикинуть логистику в уме, и снова кивнул. Он всё понял сразу. Вопросов не последовало.

Тогда я сказал то, ради чего, собственно, затеял этот разговор.

— Прежде чем кто-либо из твоих людей покинет Бастион, вы принесёте магическую клятву верности. Все. Включая тебя. Чтобы ты сразу понимал последствия, её нарушение способно убить человека.

Молчание получилось другим — не оценивающим, а взвешивающим. Я знал, что требование прозвучало именно так, как должно было прозвучать: ясно и без попытки смягчить жёсткую истину.

Внутренне я понимал, что лучшего момента не будет. Пока Бастион был открыт для штурма из-за бреши в стене, пока у рыцарей за спиной стояла белорусская армия, а им самим для выхода нужен был мой портал, у маршала не могло быть иллюзий относительно соотношения сил. Но едва они окажутся в безопасности, на чужой территории, найдутся те, кто начнёт задавать неудобные вопросы: а обязаны ли они чему-то этому князю? Присяга, принесённая здесь, закрывала этот вопрос раньше, чем он успевал возникнуть. Магическая клятва — не документ, который можно переписать.

Фон Ланцберг смотрел на меня без раздражения. Он всё понимал — именно поэтому не тратил слов на возражения.

— Я готов, — произнёс маршал, — при одном условии с моей стороны. Ты также принесёшь встречную клятву. Что будешь защищать моих людей как своих. Что условия, оговорённые здесь, останутся в силе. Что никто из них не окажется в мясорубке в качестве расходного материала только потому, что момент удобный, а мы — чужаки.

Я мысленно отметил точность формулировок. Дитрих не просил гарантий на словах. Он хотел ровно то же самое, что хотел от него я: магическую клятву с двух сторон, потому что именно так заключают соглашения люди, которые понимают цену ничем не обеспеченным обещаниям.